Филиппенко. Наследственное право

Три поколения Филиппенко, актер Александр Георгиевич, музыкант Паштет (бывший солист IFK, а ныне группы FAQ) и воспитанник детского сада Егор, обсудили лысину с Путиным и нарисовали какающую ворону

О наследственности

RS: Вы сами-то считаете, что похожи друг на друга?

А.Г.: Это только кажется, что мы разные. Я, например, часто замечаю какие-то вещи в сыне, которые можно объяснить только генетической памятью. Никогда Паше не говорил, что я в школе играл в баскетбол, был записан в детскую спортивную секцию. Однако он тоже заинтересовался баскетболом. И то, чем он занимается в группе FAQ, похоже на драмкружок, в котором я начинал. Это гены. Когда я смотрю детские фотографии, уже путаюсь: то ли это я, то ли Паша, то ли вовсе Егор.

Паштет: Многие говорят, что Егор просто вылитый дедушка. А на меня, вроде как, и не похож. Да, Егор?

Егор (нехотя поедая суп): Похож я...

Паштет: В первую очередь нас всех объединяет стремление показать мужскую сущность. Где-то даже животную. Отчасти поэтому отец не хотел, чтобы я занимался творческой профессией. Я, в принципе, тоже не желал бы такой участи для Егора.

А.Г.: Понятно, что я не хотел! Во времена моей юности актерская профессия не считалась престижной. В науку все шли. Известный спор физиков и лириков в начале 60-х за явным преимуществом выигрывали физики. А люди, занимавшиеся театром, практически бедствовали. Примерно такая же ситуация и у тебя была, когда ты в 11-м классе начинал с I.F.K. Разумеется, страшно было. Все отговаривали тебя от сцены, не только я. Помнишь, как мы с тобой пошли в вахтанговский театр — взять костюмы для твоего школьного спектакля? Юлия Константиновна Борисова, как только тебя увидела, стала говорить: «Не вздумай идти в актеры! Твоему папе просто повезло, что он 25 лет на сцене. Такое редко бывает». Я и сам понимал, что мне повезло.

Егор: А у меня палец болит. У Полины когда болел, она сначала мазала зеленкой, потом пластырем заклеивала. Я видел.

Паштет: Но сначала она мыла руки.

Егор: Хорошо (уходит мыть руки).

О лысине

А.Г.: В лысине вся сила. Я ее не зачесывал, и не комплексовал по этому поводу. Когда я только пришел в театр, у меня была шевелюра. Я был эдаким советским героем-любовником. Потом стал терять волосы и уже не мог играть эту роль. В кино от типажа практически все зависит.

RS: Главный недостаток профессии?

А.Г.: Да! Поэтому я работаю и в театре, и на эстраде. Чтобы уйти от типажа. В кино это очень трудно сделать. Мне удалось только благодаря Алексею Герману в фильме «Мой друг Иван Лапшин». Герман один из первых, кто решил меня, почти лысого, использовать не в образе Кощея Бессмертного.

Паштет: А я никак не могу отрастить волосы. Не хватает терпения.

А.Г.: А ты хочешь длинные?

Паштет: Не обязательно. Просто хочется что-то по-новому сделать. Хотя лысина — это очень удобно. В парикмахерскую не надо ходить. Покрасил «ежик» в красный цвет, не понравилось — тут же сбрил. В лысине больше плюсов, чем минусов.

RS: А сейчас вы лысину как-то используете на сцене?

А.Г.: Я — обязательно. Паша — в меньшей степени. Ему в этом смысле проще — он исполнитель собственных песен, сам себе хозяин. Я же часто завишу от режиссера. Однажды меня утверждали на роль командира подводной лодки, а все киношное начальство орало: «Ни в коем случае! Пусть Филиппенко играет фашиста». Тогда нашли компромисс: договорились, что я в течение всех съемок не буду снимать головной убор. Только на этих условиях меня утвердили.

Возвращается Егор

RS: Не обидно, что признание настолько зависит от внешности?

А.Г.: Что значит «обидно»? Это входит в профессию, с этим нужно мириться. Паша вообще каждую неделю меняет внешний вид. Не знаю, как это ему удается?

Егор (Паштету): А мне нравилось, когда мама купила тебе зеленые волосы, помнишь? Она тебе намазывала на голове, сверху. Потом ты их смыл, и тебе сделали рокез.

Паштет: Ирокез.

Егор: Ну, я и говорю...

А.Г.(Егору): А моя прическа тебе нравится?

Егор: Да.

А.Г.: Чем?

Егор: У тебя голова голая, как пузо. Можно машинку нарисовать. Мама посмотрит, а по лысине машина разъезжает! (заливается смехом).

О ремесле

А.Г.: Успех — это не аплодисменты, и не статья в журнале. Он рождается во время паузы, которую ты держишь на сцене. Если в это время между тобой и зрителем возникает напряжение — все, состоялось! Ты получаешь оргазм. Пауза — главная штука.

RS: Это не изнасилование зрителя?

А.Г.: Конечно! Как и любой половой акт — изнасилование партнера, в каком-то роде. Но партнеру ведь тоже должен нравится процесс. Потому что это все-таки обмен, а не игра в одни ворота. Вы оба должны отдаваться, обязательно. Вот не нравится Егор Палычу наш разговор — он и рисует себе. А был бы заинтересован — слушал бы, раскрыв рот.

RS: А людей-то вы любите при этом?

А.Г.: Ну а как же. Мы ведь не мизантропы.

RS: По-моему Паша не очень-то любил публику, когда в I.F.K. пел.

Паштет: Да, я испытывал по отношению к ней негатив. Это одна из первых ошибок, на которую мне указал папа. Он сразу заметил. Мы тогда вышли с ним на Патриаршие пруды, и два часа спорили до хрипоты. Я после этого гораздо больше стал интересоваться тем, что и как делает отец в театре.

А.Г.: Помню, как я увидел первый раз Пашу на сцене. Поскольку для меня эта музыка была, как с другой планеты, то все мои советы касались исключительно его пребывания на сцене и общения со зрителем.

Паштет (отцу): Ты мне тогда сказал: «Никогда не поворачивайся к публике спиной! Это можно делать, если ты уже научился смотреть ей в лицо — тогда это будет «фишкой».

А.Г.: Кстати, есть такой театр, который считает, что зритель — враг. На сцене специально делают громкую музыку, чтобы уши у всех закладывало, обливают зал водой, всякие провокации устраивают... В цирке тоже такое бывает. Фокусник, например, берет шляпу у зрителя, разбивает в нее яйцо, прыгает на ней, и в этом вся шутка состоит. Но я считаю, что публику надо любить. Мне, кстати, нравится, когда Паша приходит на мои концерты. Самый скромный зритель из всего зала.

RS: А есть какая-то разница в отношении к публике у актера и музыканта? Ведь один из вас читает чужие тексты, по сути, являясь интерпретатором. Другой — пишет сам, поэтому наверняка острее воспринимает удачи и провалы.

А.Г.: Никакой разницы! Да, Паша — автор, а я читаю чужое. Но интерпретировать я могу только в том случае, если мне самому есть, что сказать. Актеры ведь сотни лет пользуются одним текстом Шекспира, но у одних получается Гамлет, а у других — нет.

Паштет: Формы у нас разные, а правила игры одни. То, что многие музыканты попирают сценические законы, и не относят себя к актерскому цеху, стало одной из причин смерти русского рока. Музыканты позиционировали себя так: мы — не профессионалы, и гордимся этим. Все остальное не важно. Никто не задумывался о том, что уже много лет на сцене существуют законы, касающиеся всякого, кто на нее выходит.

А.Г.: Первый раз Паша задумался об этом после одного из своих концертов, когда он «переорал» и на неделю лишился голоса. «Как же так?» — возмущался. «На западе люди по три раза в день выступают, и ничего...». Правильно, потому что они свой голосовой аппарат берегут! Мне однажды приснился сон, что мне вырезали связки, и на следующее утро я бросил курить. Навсегда! Я ведь артист разговорного жанра. Для меня потерять голос — это смерть.

Паштет: Когда ты только и делаешь, что рвешь на себе рубаху — вот ты и есть бард, исполнитель собственных песен. Цой, Гребенщиков... Правда, есть обратная ситуация — ты, как робот, исполняешь все, чему тебя научили. Это тоже ужасно. Вчера Басков по телевизору говорит: «Когда я творю...». Ну, смешно же!

А.Г.: На сцене всегда существует актер-образ и актер-гражданин. И жуткие кризисы могут произойти, если один победит другого. В этом раздвоении и есть основа нашей профессии. Если бы Отелло был предельно искренним, то ему каждый спектакль пришлось бы искать новую Дездемону. А так он ее 30 раз за месяц душит! И при том с чувством, если актер хороший.

RS: А что, если у актера жена в больницу попала, а ему через час на сцену выходить? Здесь он тоже должен по «законам» поступать?

А.Г.: Ну, зачем так... Мне вот надо было ехать в Таиланд и Индонезию с юмористическими рассказами в период великой катастрофы... Не поехал! И все это понимают. А если бы продюсеры заставили меня, я бы с ними больше дела не имел. Хотя Эдит Пиаф, когда пришло известие о гибели близкого для нее человека, вышла на сцену и пела. В принципе, это верх профессионализма.

О водке

RS: Вы друг с другом можете сесть и выпить по-мужски?

А.Г.: Водку? Когда отмечаем семейные праздники — да. Но просто так — ни за что.

Паштет: Мы и без водки можем поговорить на любые, самые интимные темы. Развязывать язык ни мне, ни папе, не нужно/

А.Г.: А я вообще не могу смотреть, когда Паша пьет.

RS: Это почему?

А.Г.: Просто волнуюсь за его здоровье — не более того. Представляю, что пойдет он потом по улице, упадет, сломает ногу... Хотя он почти не пьет. Сейчас уже не модно выступать пьяным. Было время, когда артист выходил к зрителю, еле стоя на ногах — и сразу становился героем. Но эти времена ушли.

Паштет: В нынешнем шоу-бизнесе, чтобы выжить, надо пахать на пределе возможного. Забухаешь — останешься без работы.

А.Г.: Мало того — твое место сразу займут другие. Капитализм!

Егор (нарисовав обезьяну): Вот что будет... Макака! (смеется).

О политике

RS: Было время, когда артисты и музыканты открыто поддерживали, или наоборот противостояли тем или иным политическим силам. Кинчев и Шевчук митинговали возле Белого дома в 91-м, Смоктуновский не посчитал зазорным выйти на баррикады в 93-м... Сейчас же никто не выступает ни за свободу слова, ни за соблюдение прав человека, хотя в стране проблемы и с тем, и с другим. Чего-то испугались?

А.Г.: Мне кажется, не в этом дело. Встать и что-то прокричать — это одно, а прокричать, чтобы тебя услышали — совершенно другое. Вопрос в целесообразности поступка. Важно, чтобы твой крик произвел какой-то эффект. А сейчас публика рассматривает артиста, как лицедея, который развлекает, в крайнем случае — отвлекает. И если я буду кричать, то звук уйдет в пустоту. Может, сейчас надо о простых вещах поговорить, отвлечь людей от проблем, а уже потом две-три какие-то идеи пустить в зал, а не все 15 композиций заниматься «бомбометанием». Вот Пашина группа называется «Часто задаваемые вопросы». Прокричал он эти вопросы, очень актуальные, и что? Полки за ним не пошли. Просто ситуация такая за окном.

RS: Что за ситуация?

А.Г.: Зима лютая! Но впереди «будет апрель». Через пять, десять лет — непременно. Я не случайно читаю эти стихи Левитанского со сцены. Надо «шить сарафаны» в любом случае. И я стараюсь именно этим заниматься.

Паштет (отцу): Знаешь, мне в силу возраста хочется, чтобы «апрель» все-таки побыстрее пришел. Чтобы не только Егор его застал, но и нам чуть-чуть перепало.

А.Г.: Но не совсем от тебя это зависит. Отклик должен быть в зале, иначе твой крик бесполезен. И если говорить о политике, то вообще-то каждый народ достоин своего шашлыка.

Паштет: Не соглашусь с тобой. Так мы дойдем до самой отвратительной для меня фразы — «пипл хавает». Кто-то, может быть, и «хавает», но остальных просто кормят насильно. Пропаганда - сильнейший наркотик, самый страшный на свете. Путин, «Фабрика звезд», «Звери» — это ведь звенья одной цепи...

RS: Егор, а ты знаешь, кто такой Путин?

Егор: Знаю. Он президент. Глава всего. Но мне он не нравится. Разве только, когда видно его родинку...