Энтони Хегарти: «Энтони, так ведь тебя зовут?»

В июле в московском клубе «Б1 Maximum» выступит группа Antony And The Johnsons, возглавляемая Энтони Хегарти — приятелем Лу Рида, самым обаятельным представителем нью-йоркской богемы, иконой гей-движения и обладателем леденящего душу баритона.

Это правда, что однажды вы выгнали журналиста с интервью лишь за то, что он употребил слово «транссексуальный» вместо более корректного «трансгендерный»?

Ну, отчасти. Дело в том, что этот прощелыга явился на интервью не вполне трезвым, вел себя побарски и вообще, по-моему, слабо себе представлял, кто я такой. Понимаете, не сказать, что я очень уж тщеславен или мнителен, но, согласитесь, свинство начинать разговор с вопроса: «Э-э-э… Энтони, так ведь тебя зовут?» Само собой, я выставил его. Ну то есть не выставил, а сам встал и вышел. Надо сказать, ваши коллеги в самом деле далеко не всегда отличаются чистоплотностью намерений — или по крайней мере здравым смыслом. Я тут недавно прочитал что-то вроде того, что музыкальные критики ставят Энтони в заслугу то, что ему удалось вернуть интерес к позабытым Лу Риду и Бою Джорджу. Вот кем надо быть, чтобы написать такую глупость?

Чем вы занимались с вашей первой группой Blacklips?

То были скорее театральные, нежели музыкальные представления. Мы ставили совсем уж абсурдистские пьесы: например, о несчастных гермафродитах, которые ищут своих родителей накануне конца света. Естественно, мало кто досиживал до конца, и вскоре я решил, что пора бы уже выпустить сольную пластинку. Тогда я изредка давал концерты, исполняя свои песни под фонограмму: ее я записал сам, на обыкновенный четырехдорожечный магнитофон, подыгрывая себе на клавишных.

Почему вам не нравится, когда вас называют артистом кабаре? Ведь то, что вы делаете, и правда очень похоже.

Мне не нравятся ярлыки как таковые. Так повелось еще со школьных времен, когда мне не единожды доставалось из-за моей внешности. Впрочем, непосредственно со школой мне еще повезло: это, кажется, была единственная школа в округе, где меня не привязывали к дереву, не дразнили и не плевали в лицо. Потом уже, посмотрев фильм «Mondo New York», посвященный ньюйоркскому андеграунду 80‑-х и увидев Боя Джорджа, я понял, что не стоит переживать понапрасну, а макияж и театральные костюмы — это в порядке вещей. Ну да ладно, давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом. У вас тут, говорят, недавно была Йоко Оно?

Вы, как я посмотрю, неплохо осведомлены о нашей культурной жизни. Да, она представляла свою выставку.

И что, была толпа разъяренных битломанов, готовых растерзать ее на куски? Шучу. Я, честно говоря, поначалу малодушно полагал, что все эти байки про ненависть битломанов выдумала сама Йоко, есть во всем этом доля напускного трагизма. Но потом, познакомившись с ней, понял, что все это полная ерунда — Йоко очень милая. Хотя возможно, что это все происки ее злопыхателей.

А Бьорк, у которой вы гостите на последней пластинке, вам как? Она, говорят, сумасшедшая совсем.

Слушайте, ну это какие-то дураки так говорят, честное слово. Совершенно она нормальная. Бывает, правда, впадает в раж — вот тут действительно не по себе становится. Но так ведь она же человек искусства, тут все понятно. Муж ее Мэттью Барни прекрасный человек.

Да? А по фильмам его и не скажешь.

Ну так время такое. Да и потом это же вообще отдельный вид искусства — визионерство. Тут необходимо выпендриваться, иначе другие моментально тебя подомнут.

А что, у вас, кстати, вполне миролюбивые песенки, жути особой нет.

Мне можно. (Смеется.) Я ведь романтик.