• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

КИНОНовости

Джонни Депп. Руки-ножницы

28 Апреля 2008 | Автор текста: Гейвин Эдвардс
Джонни Депп. Руки-ножницы
Sweeney Todd: The Demon Barber of Fleet Street

© www.outnow.ch

Rolling Stone встретился с Джонни Деппом — неувядающим голливудским секс-символом, исполнившим главную роль в очередном готическом гиньоле Тима Бертона «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит».

Джонни Депп покончил с экранизацией диснеевского аттракциона «Пираты Карибского моря» и снялся в фильме «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит» — кровавой криминальной саге, которая, помимо прочего, еще и мюзикл. Впервые в своей карьере Депп поет, а критики, в свою очередь, воспевают таланты 45‑летнего актера, осилившего сложнейший материал авторства театральной легенды Стивена Сондхайма. Эта захватывающая адаптация бродвейского хита 28‑летней давности — шестая совместная работа Деппа и режиссера Тима Бертона, для которого Джонни играл изгоев и отщепенцев в диапазоне от Эдварда Руки-Ножницы до Эда Вуда. Однако полноценный мюзикл в карьере их обоих случился впервые, и то нездоровое напряжение, с каким Депп исполнил роль одержимого местью лондонского цирюльника, немедленно вызвало волну разговоров об «Оскаре». Прошло семнадцать лет с момента выхода на экраны «Плаксы», пародии на мюзиклы 50‑х, где поющего Деппа решено было дублировать. В «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит» Джонни поет сам — стало быть, самое время обратиться к его музыкальной карьере, невероятным образом подтолкнувшей Деппа к славе одного из самых удивительных актеров своего поколения.

Ты бы мог назвать свою семью хоть сколько-нибудь музыкальной?

Отца и мать — не особенно, нет. Но у меня был дядя-священник, и вот у него была гитара, на которой он играл блюграсс. Так что всякий раз, заканчивая воскресную службу, он говорил: «Братья и сестры, аллилуйя!» — и принимался подбирать аккорды «Stepping On The Clouds». Так я и заболел музыкой — глядя на дядю с его гитарой.

Как называлась первая купленная тобой пластинка?

Я не уверен, что я ее купил, но первой пластинкой, которую я слушал дни напролет, была, как ни странно, «Everybody Loves Somebody» Дина Мартина. Потом был Бутс Рэндольф. А потом «Blackbeard’s Ghost» — по фильму с Питером Устиновым. Сам фильм я увидел, когда мне было уже под сорок, но я знал его слово в слово. Есть в этом определенная ирония, не находите? Ну а позже я стал заслушиваться «Frampton Comes Alive!». Мой брат, который на десять лет меня старше, однажды убрал с пластинки иглу и заявил: «Слушай, чувак, это выше моих сил. Попробуй-ка вот это». И поставил «Astral Weeks» Вана Моррисона. И тут у меня просто взрыв мозга произошел — я в жизни не слыхал ничего подобного. Я сказал: «Ну ладно, возможно, “Frampton Comes Alive!” немного устарел». И тогда мой брат, чрезвычайно собой довольный, принялся знакомить меня с другими вещами вроде саундтрека к «Последнему танго в Париже».

Как ты из слушателя превратился в музыканта?

Когда мне было двенадцать, я уговорил маму купить мне электрогитару — марки Decca, за двадцать пять баксов. Это, конечно, ужасно, но сразу после этого я первым делом спер книжку с аккордами: пришел в магазин, спрятал ее у себя в штанах и улизнул. Там были картинки — поэтому, собственно, мне так отчаянно и была нужна эта книжка. Я заперся в спальне и только и делал, что учил аккорды. Песни я подбирал на слух.

И какую из них ты смог сыграть первой?

В то время каждый парень с гитарой начинал, понятное дело, со «Smoke On The Water» и еще с «25 Or 6 to 4» Chicago. Но я первым делом научился играть «Stairway To Heaven» — до сих пор вспоминаю, как я проклинал Джимми Пейджа.

Ты помнишь свою первую группу?

Мы сколотили ее с ребятами, жившими по соседству, — мне было тогда тринадцать или около того. У одного из парней была бас-гитара, у другого — микрофон, колонки и усилитель. Мы играли, когда кто-нибудь устраивал вечеринку. Все подряд: от The Beatles и Led Zeppelin до Cheap Trick и Devo, ну а последней всегда была «Johnny B. Goode».

А как называлась та группа?

Обычно все начинается с чего-нибудь предельно невинного вроде Flame, но когда тебе исполняется пятнадцать, ты обнаруживаешь себя гитаристом в группе Bitch.

Ты когда-нибудь хотел быть солистом?

Нет, я всегда был довольно робок. Мне не хотелось становиться парнем, на которого все пялятся.

И в этом тоже есть своя ирония, не находишь?

Да, я знаю. Но мне правда не хотелось быть этим парнем, ну совсем. К тому же солистам приходилось заниматься вещами, которые я находил оскорбительными, — скажем, прыгать по сцене. Ужас. Я любил уставиться в пол и играть как можно громче.

Johnny Depp

Johnny Depp
© Фото: www.rollingstone.com

Сколько тебе было, когда ты бросил школу?

Около шестнадцати. Я играл по клубам и вдруг решил стать взрослым. Мои родители сказали: «Хорошо, парень, ты бросил школу, но теперь будь добр, позаботься о себе сам». Так что вариантов у меня было не так уж много. Я даже едва не отправился в морскую пехоту. А потом меня осенило: я бросил школу всего пару недель назад, я еще могу вернуться. В общем, пришел я к декану и говорю: «Я сделал ошибку и хочу попробовать снова». А декан, спасибо ему, ответил: «Джонни, я не думаю, что это такая уж хорошая идея. Ты любишь свою музыку, и это единственное, что вызывает в тебе усердие. Так что иди и играй». Он не был злыднем — просто дал мне хороший совет. Потом я играл в группе, которая называлась — верх оригинальности! — Bad Boys. А когда мне было семнадцать, группе под названием The Kids потребовался гитарист, и я перешел к ним.

Оглядываясь назад, ты бы назвал The Kids хорошей группой?

Да, мы были очень хороши. Мы участвовали в больших шоу, разогревая Ramones, The Pretenders, Игги Попа и Stray Cats. А повлияли на нас Элвис Костелло, The Clash и ранний Motown, особенно The Jackson 5. Да, и еще U2. Они только начинали, когда мы уже играли «I Will Follow», — люди нередко думали, что это наша песня.

Почему вы уехали из Флориды?

Нам нужен был вызов, а лучшим вызовом было отправиться в Лос-Анджелес и попробовать получить контракт. В 1983‑м мы уложили свои вещи в трейлер и отправились в Калифорнию. И вдруг оказалось, что мы больше не крупная рыба в маленьком пруду, — мы гуппи и в большой нужде. Нам нужно было что-то есть, так что пришлось заняться поиском работы.

И чем вы занялись?

Телефонные продажи. Я и двое других ребят из группы сидели с телефонными трубками и впаривали людям чернильные перья, напольные часы или там путевку в Грецию. Странное дело, но в моей жизни это был едва ли не первый актерский опыт. Ты должен прочитать целый агитационный спич. Был такой персонаж в мыльной опере «Главный госпиталь», я почему-то запомнил его имя — так вот я звонил и представлялся: «Привет, как дела? Меня зовут Эдвард Квотермайн». Кстати, стоило супервайзеру выйти, я тут же добавлял: «Слушайте, не нужны вам эти ручки, а хваленые часы сделаны из пробки. Я вор, и мы вас обдираем». В общем, продавец из меня был хреновый. Что же касается The Kids, то мы боролись из последних сил. В какой-то момент все принялись психовать и чудить. Однажды я пришел оформляться на работу в магазин видео на Мелроуз, со мной был Николас Кейдж, и мы быстро нашли общий язык. И тут Ник говорит: «А почему бы тебе не попробовать себя в качестве актера? Мне кажется, у тебя должно получиться». А я, как сейчас помню, ответил: «Ты знаешь, я готов на все», — лишь бы не звонить домой и не умолять выслать мне денег. Так что я встретился с его агентом, она отправила меня на кастинг «Кошмара на улице Вязов», и они меня взяли. Мне предложили ставку в 1 200 долларов в неделю, восемь недель работы, что показалось мне абсолютно нелепым. Это же бешеные деньги! Поэтому я сообщил группе: «Парни, я должен это сделать. Это займет восемь недель, а потом я вернусь». Но все вышло иначе, и каждый пошел своей дорогой.

Вспоминая обо всем этом теперь, ты не жалеешь, что стал актером, а не гитаристом?

Не особенно. Музыка навсегда останется моей первой любовью. Но если бы я продолжал зарабатывать ею на жизнь, не факт, что сейчас я бы думал так же.

А еще бывает, что ты играешь гитарное соло для своих приятелей вроде Шейна Макгоуэна или Oasis.

В случае с Шейном запись была… я вспоминаю только какие-то отрывки.

Иначе говоря, от тебя требовалось держать гитару и не падать.

(Смеется.) По-моему, мое участие в записи Шейн обозначил как «дикие гитарные шумы в исполнении Джонни Деппа». С Oasis тоже вышло весело. Мне понравилось играть с этими парнями, и было здорово записать слайд-гитару для — как там она называлась? — «Fade In-Out». Моя гитара была как-то необычно настроена, к тому жея не знал аккордов. Должен сказать, что чудом было уже то, что я попадал в ноты.

А как насчет P — группы, в составе которой числился ты и Гибби Хейнс из Butthole Surfers?

P были командой друзей, которым представилась хорошая возможность пошуметь и записать это дело на пленку. По неведомой причине того же хотели и на Capitol Records — что, по-моему, было самой удивительной частью всей истории. Мы сказали: «Не будет никаких фото, никакого тура, никаких видео — ничего», — и они согласились! Мы еще и не пускали их в студию во время записи. Было очень весело. Ну а потом Capitol послушали то, что мы записали, спросили: «Это что?» — и похоронили проект. Что нас нисколько не расстроило.

Ты интересовался творчеством Стивена Сондхайма до того, как Тим Бертон рассказал тебе о своей затее с «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит»?

Безусловно, я был знаком с его работами — в конце концов, ведь это он написал «Send In The Clowns»! Конечно, кое-что — к примеру «Вестсайдскую историю» — я знал, но с «Суини» не был знаком, пока Тим не дал мне CD. Я его послушал и подумал: «О’кей, да, это интересно. Но, с другой стороны, и странно — опера все-таки, большое искусство». И больше я об этом не думал. Да и Тим не возвращался к этой теме лет пять или шесть.

Неужели процесс длился так долго?

Ну, не в моем случае. Думаю, самого Тима он то увлекал, то отпускал, то туда, то сюда — и вдруг он позвонил: «Помнишь “Суини Тодда”? Как думаешь, у тебя получится?» Поначалу я сказал: «Не знаю. Ну, то есть я бы с радостью за это взялся, но не уверен, что справлюсь». Я переслушал диск и вскоре принялся подпевать. Я знал, что я не лишен музыкальности, что смогу разобраться в структурах и аккордах, знал даже, что могу взять отдельные ноты, но сомневался в своей способности их удержать. Я перезвонил Тиму и сказал: «Я думаю, что у меня получится, но сначала отправлюсь в студию и сделаю пробную запись. Потом я пришлю тебе пленку, и ты примешь решение».

Была ли какая-то из песен «Суини Тодда» особенно сложной для исполнения?

Sweeney Todd

Sweeney Todd
© Фото: www.outnow.ch

Самым серьезным вызовом была, пожалуй, «Johanna» — это очень эмоциональная вещь, и если Стивен Сондхайм сочиняет ноту, которую необходимо держать на протяжении определенного количества долей, ты это делаешь. Ты не мухлюешь. Ты не шепчешь. Ты не прикидываешься Уильямом Шетнером. Ты должен петь изо всех сил, и я изрядно попотел, стараясь удержать эти ноты. Я чуть было не потерял сознание — у меня кружилась голова и темнело перед глазами. Но такой уж была работа — спеть все так, как это сочинил Сондхайм.

Тебя ему представили?

Да. Я прилетел в Нью-Йорк, чтобы посмотреть бродвейскую постановку «Суини Тодда», — это был единственный раз, когда я видел шоу на сцене. Ну а на следующий день я зашел к Стивену домой — просто поздороваться. Он был очень любезен. Удивительным же оказалось то, что он не знал, умею ли я петь. Никто не знал, умею ли я петь!

Почему же он тебя благословил?

Понятия не имею. Я так и ждал — и боялся до усрачки, что Стивен скажет: «Ну-ка, малыш, иди сюда, давай присядем за фортепиано». Я представлял, как он просит меня попеть для него гаммы или арпеджио, а я, типа, отказываюсь: «Спасибо, мистер Сондхайм, я пас». Но он оказался отличным. Он сказал, что гораздо важнее брать эмоциональные, а не музыкальные ноты.

Моя любимая история, посвященная Сондхайму, — про его соседку Кэтрин Хепберн, жаловавшуюся на шум, доносящийся из его дома.

Ага, он там сочиняет какой-нибудь шедевр, а Хепберн на него орет: «Ах ты ублюдок!» Отличная история, мне тоже нравится.

В «Суини» твое лицо искажено гримасой боли — как будто ты играешь, натянув на него маску.

Да, лицо ужасное. (Смеется.) Не могу на него смотреть. Мы с Тимом говорили о муках, которые пережил этот парень, когда лишился семьи. О том, что его сердце продолжало биться из-за одной лишь надежды на месть. Но во время съемок мы — я, Тим, Хелена (Бонэм-Картер, актриса и супруга Бертона. — Прим. ред.) и Саша Барон Коэн — ржали, как кретины.

Ты приходишься крестным отцом Билли, сыну Тима и Хелены, но играл вместе с ней ты впервые.

Мы пересекались пару раз — в «Чарли и шоколадной фабрике» и «Трупе невесты», но вместе и правда не работали. Нам определенно не повредило то, что мы дружим, — иногда они с Тимом берут Билли на юг Франции, и мы все отлично проводим время. К тому же Хелена жутко талантлива и умеет полностью посвятить себя делу: она может подойти к своей роли как исследователь, а потом высмеять саму себя.

А подход Тима исследовательский?

Нет. С ним весь процесс — это одно сплошное открытие, хотя у него всегда есть четкие идеи и до начала съемок. И как Тим наблюдал за мной и Хеленой, так и я наблюдал за Тимом и его поисками поэзии в каждом кадре. Это было очень увлекательно — и меня не уволили! (Смеется.)

А что, был такой риск?

Нет-нет. В моей карьере случались эпизоды, когда я думал, что меня уволят. Но не в этот раз — половина работы была сделана еще до того, как я впервые встал перед камерой.

И все, что от тебя требовалось, — это открывать рот под фонограмму?

Я тоже так думал, но фанера не проходит. Ты должен петь, и петь громко: где-то наверху есть крошечный динамик, из которого звучит музыка, но над тобой микрофон, а перед тобой — оператор и камера, так что ты должен посвятить себя моменту. Обмануть зрителя тебе не позволят твои же вены на лбу и шее — фальшивку будет видно за пятьсот ярдов.

Повлиял ли страх, который ты испытал на съемках, за свою дочь, попавшую в больницу, на сыгранную тобой роль.

Всякая попытка целиком отгородиться от того, что ты на самом деле чувствуешь, обречена на провал. Что есть, то есть. Однако же, какой мой фильм ни возьмите, никому не суждено узнать, о чем я в тот момент думал и что переживал. Что я по-настоящему люблю в актерстве, так это то, что скрыто внешней оболочкой: ты можешь вложить в сцену что угодно, любую нелепицу. Чтобы вызвать улыбку, а не ее подобие, необходима органика — и недостающим элементом может стать и нечто, связанное с тобой и твоим сыном или дочерью.

Что для тебя значит шанс получить «Оскара»?

Ставить перед собой такую цель — по-моему, не вполне здоровый признак. Вообще-то меня уже пару раз номинировали — на «Оскар» и на «Золотой глобус». Мне даже дали приз актерской гильдии.

И не попросили вернуть.

Ага. Это, конечно, лестно — здорово, когда кто-то реагирует на твою работу. Но огромные толпы и «посмотрите на меня, посмотрите на меня!» — это не по мне, этого я не выношу.

Тебе интересно смотреть на себя в своем же фильме?

Обычно мне хватает съемочного опыта. Если я не смотрю на это как на готовый продукт, то его, продукта, как бы не существует. Это странный способ, но мне он помогает. Я сделал свою работу и могу провести время с семьей. А потом будет другая работа — ну и хорошо.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно