• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Автор «Игры престолов» Джордж Р. Р. Мартин о себе и о своем детище

23 Июня 2014 | Автор текста: Микал Гилмор
Автор «Игры престолов» Джордж Р. Р. Мартин о себе и о своем детище

Джордж Р.Р. Мартин


© Питер Янг

Морозной январской ночью Джордж Р. Р. Мартин сидит в принадлежащем ему недавно отремонтированном кинотеатре «Жан Кокто» в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где он живет с 1979 года. Здесь были показаны три сезона суперхитового сериала телеканала HBO «Игра престолов», основанного на еще не завершенной саге Мартина «Песнь льда и огня». Посмотрев девятый эпизод «Бэйелор», в котором главному герою Неду Старку неожиданно отрубают голову, Мартин несколько секунд молча глядит в черный экран, а затем произносит: «Сколько раз я это смотрел — всегда производит сильное впечатление. Хотя, конечно, книги на меня влияют еще сильнее». То ли еще будет: цикл романов «Песнь льда и огня» — его публикация началась в 1996-м — в настоящее время насчитывает пять томов, и еще два в находятся в работе. Эти последние, правда, появятся нескоро. Мартин — писатель дотошный и обстоятельный, и, видимо, пройдут годы, прежде чем мы узнаем о судьбе Дейенерис и ее драконов, близнецов Ланнистеров и невротичных отпрысков семейства Старков. Возможно, сериал HBO раскроет поворотные моменты сюжета до того, как новые части саги увидят свет, и хотя раньше Мартин отрицал возможность такого варианта, теперь он относится к нему более серьезно. «Мне лучше поскорее дописать эти книги», — говорит он, когда мы едем по Санта-Фе.

Мартин привозит меня в небольшой домик, заваленный книгами, который служит его офисом и творческой мастерской (неподалеку расположен и дом, где он живет со своей второй женой Пэррис). Писатель проводит меня в комнату, где нам предстоит беседовать. Вдоль стен — стеклянные витрины, заставленные сотнями красивых миниатюрных изображений средневековых героев и фэнтезийных персонажей, а также сцен из произведений Мартина. Рядом с лестницей, ведущей в библиотеку, — в свои шестьдесят пять он по-прежнему заядлый книгочей — возвышается в натуральную величину функциональная модель знаменитого Робота Робби из фильма 1956 года «Запретная планета». «Вот Робот Робби, — объявляет Мартин. — Я поддался соблазну купить его и выставить на всеобщее обозрение. Лучше сделать так, чем тупо держать деньги под замком».

Мартин дружелюбен, прямодушен, ужасно умен — и словоохотлив. В тот день мы проговорили десять часов, прервавшись только на обед. Меня удивило, как он обсуждал «Игру престолов», часто превращая ответы на вопросы в пространные рассуждения об истории, войне и обществе. Благодаря седым волосам и заразительному смеху писатель мог бы сойти за Санта-Клауса, если бы не его глаза. В них постоянно искрятся мысли (подчас — довольно темные), которые выдают в этом незаурядном человеке столь же мощный ум, как у любого из созданных им героев.

Одной из ключевых тем «Игры престолов» является семейственность. Именно она придает персонажам цельность и одновременно приносит им погибель. Каким было ваше собственное чувство семьи и дома?

Я родился в 1948 году и вырос в Байоне, штат Нью-Джерси — полуострове к югу от Джерси. Путь до центра Манхэттена занимал сорок пять минут на автобусе, но Байон был самодостаточным мирком. До Нью-Йорка — рукой подать, но мы не так часто туда ездили. С четырех лет я жил на Первой улице, в социальном доме, с окнами, выходящими на пролив Килл-Ван-Калл, по другую сторону которого виднелся Статен-Айленд. Мой отец носил фамилию Мартин, но имел итальянские и немецкие корни. Моя мать была Брэйди — ирландкой. Она много рассказывала о наследии семейства Брэйди, сыгравшего немалую роль в определенные моменты истории Байона. С ранних лет я знал, что мы небогаты, — и знал, что так было не всегда. Путь в школу пролегал мимо дома, где родилась моя мать, — когда-то он принадлежал нам. Конечно, я думал о тех временах, и в некоторых моих историях сквозит чувство утраченного «золотого века», полного небывалых чудес и диковинок. Рассказы матери каким-то образом отпечатались в моем сознании.

Вы были близки с родителями?

У меня не было близких отношений с отцом. Не думаю, что он когда-нибудь понимал меня, и не уверен, что сам понимал его. Он был, можно сказать, функционирующим алкоголиком, хотя тогда это выражение еще не использовали. Я видел его каждый день, но мы едва обменивались парой слов. Нас связывал только спорт.

Вы часто выбирались из Байона до поступления в колледж?

У нас никогда не было машины. Мой отец часто повторял, что выпивка и вождение — не лучшее сочетание, а бросать пить он не собирался. (Смеется) Я жил в крошечном мирке и долгие годы глазел на огни Статен-Айленда из окна нашей гостиной. Эти огни для меня символизировали Шангри-Ла, Сингапур, Шанхай — все, что угодно. Я читал книги, мечтал о Марсе и других планетах, о которых в них рассказывалось, о Хайборийской эре из романов Роберта Э. Говарда о Конане, а позднее о Средиземье — об этих прекрасных мирах. Я мечтал о них так же, как о Статен-Айленде и Шанхае.

В 1966-м вы поступили в Северо-Западный университет в Эванстоне, штат Иллинойс. В последующие годы с вами, как известно, произошли резкие перемены нравственного и политического характера из-за ваших выступлений против войны во Вьетнаме.

Как и многие представители моего поколения, я был ярым милитаристом. Я считал, что на стороне Соединенных Штатов — хорошие парни, что нам необходимо быть там. После того как я поступил в колледж, чем больше я узнавал о нашем вторжении во Вьетнам, тем явственнее осознавал ошибочность этого шага. Уже шел воинский призыв, и я решил попросить разрешения отказаться от несения службы по убеждениям. Я не был пацифистом до мозга костей, но стал тем, кого называли «лицом, протестующим против конкретной войны». Я бы с радостью принял участие во Второй мировой, но на повестке дня был только Вьетнам. Я был полностью уверен, что прошение о статусе отказника отклонят, и я окажусь перед выбором: армия, тюрьма или бегство в Канаду. Представить не могу, что бы предпочел. Было невероятно трудно определиться с выбором, но тогда каждому юноше приходилось принимать такое решение. Каково же было мое удивление, когда мне предоставили статус! Позднее мне сказали — хоть я и не могу это доказать, — что обязан получением статуса позиции комиссии давать его всем желающим, поскольку, по ее мнению, это уже было достаточным наказанием. Статус навсегда фиксировался в документах, все бы узнали, что мы сочувствовали коммунистам, и наша жизнь была бы разрушена.

Мне кажется, Америка так до конца и не оправилась от Вьетнама. В нашем обществе до сих пор не угасли противоречия по этому поводу. Война разрушила иллюзии всего моего поколения и серьезно повлияла лично на меня, молодого идеалиста, выпускника средней школы, искренне верившего в правду, справедливость, американскую исключительность и прочие высокие идеалы моей юности. Конечно, к тому времени, когда я окончил колледж, этот идеализм из меня выветрился.

Где вы черпаете вдохновение?

Идеи недорого стоят. Сейчас у меня больше идей, чем я когда-либо смогу выплеснуть на бумагу. Для меня более важен процесс письма. Я горжусь своей работой, но не уверен, что она может претендовать на абсолютную оригинальность. Возьмите Шекспира, заимствовавшего все свои сюжеты. Для «Песни льда и огня» я использовал эпизоды Войны Алой и Белой розы и разные фэнтезийные вещицы — все это вертелось у меня в голове и воплотилось в нечто, являющееся, как я надеюсь, моим уникальным творением. Я не знаю, откуда это приходит, но это продолжает приходить — всегда приходит. Если бы я был верующим, то счел бы это даром божьим, но я не таков, поэтому не могу так сказать.

Ваши ранние романы «Умирающий свет» и «Грезы Февра» были хорошо приняты, но «Шум армагеддона» временно затормозил вашу литературную карьеру. Следующие несколько лет вы провели в Голливуде, работая над сценариями к телесериалам. Можно ли сказать, что ваше более позднее творчество, прежде всего, конечно, «Песнь льда и огня», сформировалось под влиянием опыта написания сценариев?

Да, пожалуй. Главный секрет в написании сценариев и пьес для телевидения заключается в том, что это гораздо проще, чем работа над романом или любым другим видом прозы. Уильям Голдмен идеально объяснил это в «Adventures In The Screen Trade»: все дело в композиции и диалогах, телевидение помогло мне это прочувствовать. Я провел годы, сидя в комнате один на один с компьютером или пишущей машинкой. Было почти забавно приходить в офис, где сидели другие люди, выпить чашечку кофе и поболтать с коллегами на творческих совещаниях. Но все время возникали ограничения. Они меня изнуряли. Велись целые баталии по поводу цензуры, насколько откровенными могут быть одни сцены, насколько жестокими — другие и не являются ли слишком «политизированными» третьи. Никому не хотелось задевать зрителей. Взять, например, сцену из «Красавицы и Чудовища». Чудовище убивал людей. Он — зверь, для него это в порядке вещей. Но CBS не желали видеть ни кровь, ни убийства. Они хотели, чтобы мы показали, как Чудовище хватает кого-то и швыряет через всю комнату, а затем тот человек вскакивает и удирает. О Господи, какой жуткий монстр! (Смеется) Просто нелепо. Герой должен был быть естественным.

Вы как-то рассказывали о появлении истории, которая легла в основу «Песни льда и огня»: внезапно возникший в вашем сознании образ мальчика, который наблюдал за отсечением головы, а затем обнаружил в снегу волков. Любопытный генезис.

Шло лето 1991-го. Я все еще работал в Голливуде. Мой агент пытался организовать встречи, чтобы дать ход моим идеям, но в мае и июне заняться мне было нечем. Прошли годы с тех пор, как я завершил свой последний роман, и тогда планировал приступить к научно-фантастическому проекту под названием «Авалон». Я начал писать, дело неплохо продвигалось, как вдруг меня буквально осенило, и я придумал эту сцену, из которой в конечном счете и выросла первая серия «Игры престолов». Мы видим ее глазами Брана: они (с братьями и отцом, — прим. RS) смотрят, как казнят человека, а затем находят в снегу волчат. Все открылось мне с такой ясностью, что я сразу же понял, как это описать. Я приступил к работе и за какие-то три дня закончил всю сцену, и это мало отличалось от итогового варианта, который вы читали.

Сколько времени потребовалось на создание целого мира?

В то лето я написал около ста страниц. Я все делаю одновременно, не пытаюсь сначала придумать мир, а потом описать его: просто рассказываю историю, а потом компоную ее отдельные фрагменты. Карту я рисовал около получаса. Ты придумываешь несколько основных линий, и, по мере того как дополняешь их новыми подробностями, они постепенно оживают. Я продолжал параллельно писать постановки для Голливуда, но эта история всегда оставалась со мной. Я понял, что действительно хочу об этом рассказать. Причем, как уже решил к тому времени, в форме трилогии. Тогда все писали трилогии, Толкиен и «Властелин колец» задали на них моду. Примерно в 1994-м я передал своему агенту сто страниц текста и небольшое двухстраничное изложение моих идей по поводу продолжения книги. Агент устроил настоящий переполох — поступили предложения сразу от четырех издателей. Внезапно ко мне проявили интерес, у меня появился дедлайн, и я сказал голливудским коллегам: больше никаких сценариев, пока не допишу роман.

За исключением фэнтезийных элементов, «Игра престолов» вполне могла бы считаться переосмыслением Войны Роз.

На очень ранней стадии — в далеком 1991-м — я думал, стоит ли мне использовать явные атрибуты фэнтези и не написать ли роман о Войне Роз. Но проблема исторических романов в том, что ты знаешь, как будет развиваться действие. Если тебе известно что-либо о Войне Роз, ты в курсе, что заточенные в башне принцы не смогут сбежать. Я стремился добиться эффекта большей неожиданности, добавить тонкостей, неожиданных сюжетных поворотов. Главный вопрос вызывали драконы: использовать их или нет? Символом Ланнистеров были львы, Старков — волки, и мне хотелось, чтобы символом Таргариенов стал дракон. Но в буквальном ли смысле? Должны ли Таргариены на самом деле иметь драконов? Я посоветовался с подругой, писательницей Филлис Эйзенштейн, — именно ей я посвятил третью книгу, — и она сказала: «Джордж, это фэнтези, в нем должны быть драконы». Она убедила меня, и я принял верное решение. Сейчас, погрузившись в этот мир, не могу и вообразить его без драконов.

А как вы придумали Стену?

Стена появилась раньше, чем все остальное. Источник вдохновения для ее создания появился еще в 1981 году. Я навещал друга в Англии, и, подъехав к границе между Англией и Шотландией, мы остановились, чтобы взглянуть на Адрианов Вал. Я стоял там и пытался представить, каково это — быть римским легионером, стоящим на этом валу и глядящим на далекие холмы. Я очень проникся этим моментом. Для римлян той эпохи это и правда была граница цивилизации — Вал считался краем света. Нам известно, что за холмами жили скотты, но они-то этого не знали, там могло скрываться любое чудовище. Возникало ощущение отгороженности от темных сил, и оно что-то пробудило во мне. Но когда пишешь фэнтези, ты склонен все преувеличивать и приукрашивать, поэтому я втрое увеличил длину Стены и возвел ее изо льда, в двести метров высотой.

Учитывая сложность «Песни льда и огня», задумывались ли вы, насколько точно текст будет перенесен на экран?

Звонки из Голливуда начали поступать почти одновременно с выходом третьей книги. Интерес студий подогрело появление экранизаций «Властелина колец», и внезапно им захотелось создать свою версию. Эти фильмы показали, что публика всерьез воспринимает драконов и все в таком духе. Но с самого начала работы над сагой я и представить не мог, что ее можно экранизировать. Я считал, что это невозможно. «Буря мечей» по объему примерно такая же, как вся трилогия Толкиена. У меня гораздо больше персонажей, больше сюжетных линий, больше всего, нельзя воплотить это на экране. Некоторые из тех, с кем я встречался, считали, что мы должны выделить в сюжете основную линию. Еще кто-то предложил «рассказать начало в одном фильме, и, если он окажется успешным, снять еще несколько». Но если фильм провалится, второго уже не будет — от эпоса останется только фрагмент. Мне повезло, что не пришлось беспокоиться о выплатах по ипотеке, поэтому я отверг все предложения, а потом задумался. Я понял, что единственный возможный способ экранизации — на телевидении, но не на CBS или NBS, потому что для них сага слишком откровенная, жестокая и сложная. Это смог бы сделать только кто-то вроде HBO.

Сериал подарил вам миллионы новых поклонников, которые, судя по интернет-дискуссиям, очень близко к сердцу принимают ваше творчество.

Невероятное чувство — знать, что у тебя не только множество читателей или зрителей, но что они еще такие активные и заинтересованные. Но возможно, отчасти именно это и вынудило меня снизить темп — осознание того, что столько людей читают каждую строчку, ждут каждую сцену. Позже в этом году мы выпускаем книгу псевдоистории, о которой я не объявлял заранее. Меня забавляет и в глубине души — даже трогает, что у меня столько фанатов, интересующихся историей. Проблема в том, что я не уверен, что они бросятся изучать настоящую историю. В школе их наверняка раздражали все эти Генрихи из истории Англии, но они с удовольствием почитают о династии Таргариенов.

В колледже я не был силен в истории и строить из себя историка не собираюсь. Современных специалистов привлекают социально-политические тренды, меня же — ничуть. Я — рассказчик. История написана кровью, в ней есть золотая жила — короли, принцы, военачальники, шлюхи, все эти заговоры, войны и тайны. Это лучше, чем девяносто процентов того, что выдумывают фантасты.

История, которую вы рассказываете, поражает своей жестокостью. Первое серьезное потрясение испытываешь, когда рыцарь Джейме Ланнистер выбрасывает в окно мальчика Брана, увидевшего, как он занимается сексом со своей сестрой, женой короля Вестероса Роберта. Эта сцена шокирует.

Миллион людей сказали мне, что именно этот момент впечатлил их, повторяя: «Это определенно что-то новое». Бран становится первым ключевым персонажем, и у людей складывается впечатление, что именно он — герой истории. Будто юный король Артур. Ты собираешься следовать за этим мальчишкой, как вдруг — бац: ты и предположить не мог, что с ним случится нечто подобное. Значит, мой прием сработал. (Смеется)

И Джейме, и Серсея в этой сцене просто отвратительны. Позже, однако, нам открывается более человечная сторона Джейме, когда он спасает от изнасилования женщину, причем своего врага. И мы уже не знаем, что и думать о нем.

В Джейме, равно как и во многих других героях, я хотел исследовать, помимо прочего, процесс искупления. Когда оно наступает? Возможно ли оно вообще? У меня нет ответа. Когда мы прощаем людей? В нашем обществе повсюду встречаются примеры, дающие повод для бесконечных споров. Заслуживает ли прощения Майкл Вик? У меня есть друзья, обожающие собак, и они никогда его не простят. Вик провел годы за решеткой, он раскаялся. Но насколько глубоко? А Вуди Аллен: должны ли мы им восхищаться или мы должны его порицать? А Роман Полански? А Пола Дин? В нашем обществе полно людей, которые в чем-то провинились, и что прикажете с ними делать? Сколько хороших поступков могут искупить один плохой? Если ты — нацистский преступник, а затем на протяжении сорока лет притворяешься паинькой и кормишь голодающих, можно ли тебе простить службу в концлагере? Я не знаю ответа, но над этими вопросами стоит задуматься. Я хочу, чтобы у нас была возможность искупления, ведь все мы совершаем ужасные вещи. И нам следует даровать право на прощение. Ведь если такой возможности не будет, каким тогда должен быть ответ? (Мартин на мгновение замолкает) Вы читали книги?

Да.

Кто убил Джоффри?

Его убивают в самом начале четвертого сезона. Но те, кто читал книгу, конечно, в курсе деталей отравления короля Джоффри.

Внимательные читатели — никаких гарантий я не даю, нужно написать еще две книги, и у меня в запасе осталось немало сюрпризов — должны прийти к выводу, что Джоффри отравила Королева Шипов, с помощью яда, припрятанного в сетке для волос Сансы. Если бы раскрылось, что дело в яде, подозрение бы пало на Сансу. У нее явно был повод так поступить. Я вспомнил об этом, потому что здесь интересна проблема искупления. Это все равно что убить Гитлера. Нуждается ли в искуплении Королева Шипов? Она убила Гитлера или тринадцатилетнего мальчишку? Или обоих? У нее были веские причины для устранения Джоффри. Можно ли сказать, что здесь цель оправдывает средства? Понятия не имею. Именно на этом я хочу заострить внимание читателей и зрителей.

Не знаю, одобрит ли кто-нибудь искупление Джейме или Серсеи. Серсея — сильный персонаж, эдакая Леди Макбет.

А в чьих глазах это будет искупление? В чьих-то она никогда его не получит. Она очень печется о своих детях. Можешь поспорить, искренне ли она их любит, или лишь потому, что они — ее дети. Бесспорно, в Серсее очень много нарциссизма. Ее взгляд на мир и цивилизацию почти социопатичен. В то же время интересен и поступок Джейме. У меня самого нет детей, но я разговаривал с теми, у кого они есть. Не забывайте, Джейме не хотел прикончить Брана только за то, что он — надоедливый ребенок. Он видел то, что является, по сути, смертным приговором и Джейме, и Серсее, и их детям — их собственным троим детям. Поэтому я спрашивал людей, имевших детей: «А как бы вы поступили на месте Джейме?» «Ну, — отвечали они, — мы же не плохие парни, мы бы не стали убивать». Вы уверены? Не стали бы? Если Бран расскажет королю Роберту, он казнит и вас, и вашу сестру-любовницу, и ваших отпрысков... Тогда многие из них начинают сомневаться.

Главной проблемой в «Песни льда и огня» и в «Игре престолов» является власть. Практически все — кроме разве что Дейенерис с ее драконами — обращаются с ней очень неумело.

Править вообще тяжело. Считайте это моим ответом Толкиену, с которым, при всем моем восхищении, я здесь не согласен. Философия «Властелина колец» очень средневековая: если король — хороший человек, то его земли будут процветать. В подлинной же истории все не так просто. Толкиен может сказать, что Арагорн воцарился на троне, правил сотню лет, был мудрым и благородным. Но он не задается рядом вопросов. Какой была налоговая политика Арагорна? Содержал ли он регулярную армию? Какие меры он предпринимал во время наводнения и неурожая? А как он поступил со всеми этими орками? К концу войны Саурон сгинул, но орки-то — нет, они попрятались в горах. Прибег ли Арагорн к планомерному геноциду и истребил их? И даже малышей-орков в их крошечных орочьих колыбельках? В настоящей жизни настоящим королям приходится решать насущные жизненные проблемы. Просто быть хорошим парнем недостаточно. Ты должен принимать непростые, очень непростые решения. Порой то, что казалось правильным выбором, оказывается полной противоположностью и хватает тебя за задницу.

Мы поговорили о вашем нежелании воевать во Вьетнаме. Ваша сага проникнута ужасами войны. Как сказала Игритт Джону Сноу: «Мы — простые солдаты в их армиях, и если мы погибнем, на смену придет множество других».

Это характерно для всех войн в истории. Шекспир высказался по этому поводу в замечательных сценах из «Генриха V», когда накануне битвы при Азенкуре Генрих V обходил своих солдат и слышал, как они жалуются: «Что ж, надеюсь, его дело правое, потому многие из нас погибнут, чтобы сделать его королем Франции». Зачем вообще исполнять приказы? В этом — главная загадка института власти, лидерства и военного руководства на протяжении всей истории. Возвращаясь к Вьетнаму, я пережил когнитивный диссонанс, когда осознал, что Хо Ши Мин на самом деле не Саурон. Вспомните один из плакатов того времени: «Что если бы они объявили войну и никто бы на нее не пришел?» Это один из принципиальных вопросов. Зачем люди отправлялись во Вьетнам? Они были патриотичнее других? Храбрее? Глупее? Почему они шли воевать? На чем все это основано? А основано это на иллюзии: ты идешь, потому что боишься того, что произойдет, если останешься дома, даже если в это не веришь. Но откуда берется подобная покорность? Почему мы уважаем силу, а не свободу личности? Мне нравится задаваться подобными вопросами. Все это — лишь странная иллюзия, вы не находите?

Вы — человек очень дружелюбный, а ваши книги необычайно жестоки. Не расходится ли это с вашими представлениями о власти и войнах?

Война, описанная Толкиеном, велась за судьбу цивилизации и будущее человечества, и это стало эталоном. Не уверен, правда, что эталоном, достойным подражания. Опираясь на модель Толкиена, целые поколения писателей-фантастов создавали бесконечные эпопеи о темных властителях и их зловредных приспешниках, неизменно уродливых и одетых во все черное. Но большинство исторических войн — совсем не такие. Первая мировая война гораздо типичнее для истории, чем Вторая — мы вспоминаем ее и задумываемся: «А нахрена мы вообще воевали? Почему погибли миллионы людей? Стоило ли упразднение Австро-Венгерской империи уничтожения целого поколения и опустошения половины континента? Нужно ли было начинать войну 1812 года? А Испано-Американскую войну? За что, черт возьми, сражались эти люди?»

Лишь в немногих войнах цель оправдывает средства. Я родился спустя три года после окончания Второй мировой. Мне хотелось стать героем, хотелось быть защитником с большой буквы — Человеком-пауком, противостоящим Зеленому Гоблину, или американцем, спасающим мир от нацистов. Грустно это говорить, но, на мой взгляд, есть вещи, за которые стоит бороться. Люди все еще способны на выдающиеся героические поступки. Но я не считаю обязательным существование героев. Это очень чувствуется в моих книгах: я верю в великих людей. Все мы способны как на великие добрые поступки, так и на злодеяния, внутри нас ангелы уживаются с демонами, и наша жизнь представляет собой череду выборов. Вот, например, Вудро Вильсон, один из самых привлекательных президентов в американской истории. Его отношение к расовой проблеме ужасает. Он воплощал худшие черты южан-сегрегационистов, превозносил Д. У. Гриффита и «Рождение нации», был почти что членом Ку Клукс Клана. Но в контексте внешней политики и деятельности Лиги Наций он задумал одно из самых потрясающих дел нашего времени. Война с целью положить конец всем войнам — сейчас это кажется нам забавным, но, Боже, это была такая возвышенная мечта! Если бы он смог достичь этой цели, мы бы воздвигали в его честь тридцатиметровые статуи и восклицали: «Он был величайшим человеком в истории, человеком, покончившим с войнами!» Расист, пытавшийся покончить с войнами. Разве одно не противоречит другому? Еще как противоречит! Нельзя делать из него либо героя, либо негодяя. Он был и тем и другим. Как и все мы.

Иногда люди читают ваши книги и удивляются, как судьба немилосердна к вашим героям — например, к обезглавленному Неду Старку. Он выполнял роль морального ориентира — и вот его уже нет.

Ну, этого-то я и добивался. Я с самого начала знал, что Нед не выживет. И как писатель, и как читатель я люблю истории, которые меня удивляют. «Психо» Хичкока производит сильнейший эффект, поскольку Джанет Ли — главная героиня фильма: она совершает кражу, путешествует через всю страну — настигнет ли ее полиция? — и все такое. И вдруг ее закалывают ножом в душе, всего через сорок минут после начала фильма. Какого черта здесь происходит? Только что погибла главная героиня! После этого ты понятия не имеешь, как будет дальше развиваться действие. И это здорово, это мне понравилось. Именно этого я и добивался с Недом: человек, который все контролировал, оказывается просто выброшен за борт. И это добавляет происходящему саспенса, возникает настоящее ощущение опасности.

Теперь, после окончания третьего сезона и убийства жены Неда Кейтилин и его старшего сына Робба, Короля Севера, эта опасность ощущается больше, чем когда-либо.

Чем больше я пишу о героях, тем больше к ним привязываюсь... даже к худшим из них. Но это не значит, что я не стану их убивать. Знаменитая фраза «Убивай своих любимчиков» относилась к строчкам, но она справедлива и в отношении персонажей. В тот момент, когда читатель начинает верить в защищенность героя волшебным плащом авторского благоволения, напряжение улетучивается. Было необычайно сложно писать сцену Красной Свадьбы. Я не стал писать ее, пока полностью не закончил «Бурю мечей», а затем вернулся и заставил себя завершить эту главу. Я очень любил тех героев, но знал, что не мог поступить иначе. В сериале Красная Свадьба выглядит еще ужаснее, чем в книге, потому что сценаристы сгустили краски, добавив в сцену Талису, ждущую ребенка от Робба, в книге ничего этого не было. И вот беременной женщине раз за разом наносят удары ножом в живот.

Красную Свадьбу окрестили самой шокирующей сценой в истории телевидения. Многие люди, видевшие ее, пришли в ярость.

То же самое было и с книгой. В 2000 году, когда роман вышел в свет, я был завален письмами из разряда: «Я так на тебя зол, никогда больше не стану читать твою писанину. Я бросил книгу в огонь, но через неделю мне стало интересно, что будет дальше, поэтому пришлось купить еще одну». Некоторые настолько перепугались, что зареклись читать другие мои произведения. Могу их понять.

Эти персонажи были важны — читатели воспринимали их всерьез и не могли смириться с такой их судьбой.

Одно из писем мне прислала женщина, официантка. Она написала: «Я весь день тружусь не покладая рук, я в разводе, у меня двое детей. Моя жизнь очень тяжелая, единственная радость в ней — вернуться домой и читать фэнтези, сбегать в иные миры. Но вот мне попалась Ваша книга — и, Господь Всемогущий, она ужасна! Я читаю не для этого! Это какой-то кошмар! За что Вы так со мной поступили?» Это письмо меня тронуло, и я написал ответ: «Мне жаль; я понимаю, каково Вам». Некоторые читают... Мне не нравится слово «сбегать», поскольку в эскапизме есть что-то уничижительное, пусть это и помогает перенестись в другую реальность. Возможно, это побег. Увлечение художественной литературой и мне помогло справиться с рядом жизненных трудностей. В ту ночь, когда скончался мой отец, я был в Мичигане и получил сообщение от матери. Я мог попасть на самолет только на следующий день, поэтому я просто сидел и думал об отце, о хороших и плохих сторонах наших отношений. Помню, как открыл какую-то книгу, которую тогда читал, и смог на несколько часов перестать думать о смерти отца. Это принесло облегчение. Некоторые читатели хотят верить в мир, где хорошие парни побеждают, а плохие проигрывают, а потом все живут долго и счастливо до конца дней своих. Я пишу не об этом. Как и Толкиен. Оскверненная Хоббитания — лишнее тому подтверждение. Тоска Фродо, этот одновременно светлый и трагичный финал, на мой взгляд, гораздо сильнее концовки «Звездных войн», где повсюду скачут счастливые Эвоки, а умершие улыбаются и машут. (Смеется) Но я понимаю других людей. Есть целое море книг, пусть каждый выберет ту, что заговорит с ним и поведает ему о том, в чем он нуждается.

В ранних рецензиях один критик назвал сериал депрессивным, олицетворяющим нигилистическое видение мира, а другой посетовал на отсутствие в нем «прочных моральных установок». Казались ли вам эти упреки обоснованными?

Нет. Подобная критика абсолютно пустая. Даже, я бы сказал, идиотская. Мое видение мира — какое угодно, но только не нигилистическое.

Некоторые из самых презренных ваших персонажей являются также и главными проводниками истины. Один из самых запоминающихся моментов в сериале случается в эпизоде «Битва у Блэкуотера», для которого вы написали сценарий, когда Сандор говорит Сансе: «Этот мир создан убийцами, поэтому лучше привыкай видеть их рядом».

Порой нелегко выслушать правду. Две ключевые фразы там правдивы, но большинству людей такая правда придется не по душе. Зима действительно уже близко, и Валар моргулис — все люди смертны. Смерть — это правда, от которой не сбежать ни в жизни, ни в книгах.

«Игра престолов»
Эпизоды четвертого сезона сериала доступны на amediateka.ru

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно