• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Архив RS. Джейсон Стэтем: «Я толкал бижутерию на улице, а теперь играю с Де Ниро», 2011

13 Сентября 2014 | Автор текста: Эрик Хедегаард
Архив RS. Джейсон Стэтем: «Я толкал бижутерию на улице, а теперь играю с Де Ниро», 2011

Джейсон Стэтем

Воскресным вечером Джейсон Стэтем заходит в занюханный бар «HiFi» на Авеню Эй в манхэттенском Ист-Виллидж, заказывает пиво, скидывает клетчатое кашемировое пальто, садится в кабинку рядом с игровым автоматом «Big Buck Hunter», делает глоток, ставит на музыкальном автомате Thin Lizzy и говорит: «Люди такие идиоты. Чистые бараны. Нужно только все время болтать. Не давать им подумать. Трепаться, трепаться, как заведенному. Но вообще не стоит выдавать такие секреты. Если я тебе расскажу, как это все на самом деле происходит, мне отрежут пальцы».

Он ставит стакан и трет рукой подбородок, поросший густой щетиной. Он — лицо современного жанра экшн, один из самых успешных киноактеров в мире. Щетина — неотъемлемая часть его облика, обеспечивающего ему контракты, равно как и лысая макушка. Стэтем шутит, что у него голова растет вверх тормашками.

Из автомата начинает играть The Velvet Underground — «White Light/White Heat», альбом из совсем другого времени, с совсем другой атмосферой. Стэтем наклоняется ко мне, кладет локти на стол и, забыв, что ему не хочется жить без пальцев, продолжает излагать теорию уличного мошенничества, с которой не понаслышке знаком.

«Вот, например, как я работал на улице, — рассказывает он. — Стоишь возле универмага Harrods, раскрываешь портфель, достаешь цепочку, говоришь: «Вот красивая цепочка», но не говоришь, из чего она — из золота там, пластика. Но люди видят, где я стою, видят, что я вряд ли мог купить эту цепочку, и спрашивают: «Краденая?» Я отвечаю: «Не ваше дело. Я не спрашиваю, откуда у вас деньги, вы не спрашивайте, откуда товар». Потом: «Мадам, вы знаете Cartier?» Она: ну, конечно. Вот так вбиваешь ей в голову, что это Cartier, хотя это никакой не Cartier. И тут я говорю: «Сегодня у меня для вас вот какое предложение. Вы о таком и мечтать не могли. Нет, не тысяча фунтов. И не пятьсот фунтов. Четыреста фунтов — это уже дешево. За эту красивую цепочку я хочу... нет, не сто фунтов, не пятьдесят, не сорок, не тридцать... Мне продолжать? Еще, еще, да?» И вдруг: «Вот так и она мне сказала ночью, поэтому я такой уставший». Нужно увлечь их юмором. А можно унижать: «Чего стоишь, рот раззявила? Доставай-ка ручки из карманов и давай сюда чертовы деньги». А после этого я говорю: «В общем, двадцать фунтов за эту прекрасную цепочку, и вот что еще. Видите эту цепочку от Figaro, сорок пять сантиметров, сделано вручную в Италии, украдено вручную в Степни? Я вам ее даю впридачу. А если у вас нет денег — плачьте же, плачьте слезами размером с капустные кочаны». В конце концов впариваешь набор из семи цепочек за десять фунтов, и люди за них друг другу глотки перегрызут». И я прекрасно их понимаю. У Стэтема есть дар внушения. Это видно по тому, какие слова он выбирает и как ими пользуется: мягко, непринужденно, с выговором кокни и тембром бывшего курильщика, с обаянием и юмором. Его иззелена-карие глаза мерцают при тусклом свете бара, и в этом чудится какая-то магия. Я уже почти готов вынуть кошелек и дать ему десять фунтов, до того он убедителен.

«Да, — продолжает актер. — Таким образом я мог сделать две штуки фунтов в день. Это была очень сложная система, а многие назвали бы ее разводкой». «Многие бы назвали, а ты почему нет?»

Он фыркает. «Не нужно быть Эйнштейном, черт возьми, чтобы понять, что все эти золотые цепочки нигде ни разу не стоят десять фунтов. Это все алчность. Люди сами себя разводят. Мы же не приставляем им к виску пистолет».

Но потом времена изменились, денежный поток иссяк, и Стэтему пришлось найти себе новое дело. Поэтому он, как какой-нибудь Чили Палмер из романа Элмора Леонарда, оставил все позади, взяв с собой только свой талант, и стал киноактером, совершив один из самых поразительных карьерных взлетов в истории. Красота, да и только. «Я думаю, мы все — фрисби удачи, — говорит он позже. — Иногда ловишь эту хрень, и она твоя. Иногда она пролетает мимо. Нужно понять, что это фрисби, схватить его с неба и держаться за него. Удачлив ли я? Не знаю. Но я очень дерзок».

Вы замечали, что все супергерои экшена — Брюс Уиллис, Мэл Гибсон, Сильвестр Сталлоне, Арнольд Шварценеггер — в основном играли хороших парней, например копов, которые гоняются за плохими парнями, например грабителями? Это не про Стэтема. Он всегда был плохим парнем, по крайней мере преступником, и охотился за парнями, которые еще хуже. Он был мелким преступником в «Карты, деньги, два ствола» и «Большом куше» — двух его первых (и лучших) фильмах, снятых Гаем Ричи; лихачом с незаконными грузами в трех «Перевозчиках», электрозависимым киллером в двух «Адреналинах», воришкой в «Ограблении на Бейкер-стрит», соучастником преступления в «Ограблении по-итальянски»; осужденным, соревнующимся за жизнь и свободу, в «Смертельной гонке»; наемным метателем ножей в прошлогодних «Неудержимых» — ну и так далее, вплоть до его последнего героя — киллера в римейке «Механика» — экзистенциально заверченного боевика 1972 года с Чарльзом Бронсоном в главной роли. Римейк выходит в прокат с 28 января. Короче говоря, конек Стэтема — хорошие плохие парни, у которых на уме одно: вперед, вперед, вперед, бегом, бегом, бегом, мочить, мочить, мочить или быть замоченным, но притом все эти ребята — не без душевности.

«Когда я его впервые увидел, Джейсон был еще юнцом, — вспоминает режиссер нового «Механика» Саймон Уэст. — Но он вырос в настоящего тяжеловеса экшена — он всегда крут, всегда мрачен и становится раз от раза все лучше».

Конечно, тонкости здесь нет никакой. Как говорит даже Стэтем: «Ты ни в жизни не получишь «Оскара» за «Адреналин», как и за все прочие мои фильмы». Впрочем, гонорары он получает неплохие. Недавно он купил пляжный дом в Малибу — как говорят, за 10,6 миллионов долларов. Он водит Porsche 997 GT2 за двести тысяч долларов (разгоняется с нуля до шестидесяти за 3,3 секунды). Его девушка — сногсшибательная модель Victoria’s Secret, 23-летняя Рози Хантингтон-Уайтли, она моложе его на пятнадцать лет. (А может, и на больше, потому что официальная информация о том, что Стэтему тридцать восемь, под сомнением: возможно, он старше на пять лет. Сам он комментирует это так: «Я давно не задуваю свечки. Какая, на хрен, разница?») Ему посвящена группа в Facebook под названием «Я хочу дать Джейсону Стэтему». Наконец, он может назвать своим другом Микки Рурка, а недавно сыграл с Робертом Де Ниро в скоро выходящем триллере «Профессионал».

«Толкал бижутерию возле Harrods, а теперь играю с Робертом, мать его, Де Ниро, — смеется актер. — Господи. Кто бы мог подумать!»

На самом деле многое в Стэтеме нравится или вызывает восхищение. Его кумирами молодости были Пол Ньюман, Стив Маккуин, Клинт Иствуд, Кирк Дуглас в роли Спартака («Круто! Гладиаторы!») и Шон Коннери в роли Джеймса Бонда. Он говорит забавные вещи: «Я слишком большой эгоист, чтобы завести домашнее животное. Оно будет отвлекать меня от меня». Он не отбеливает зубы. Он плакал в кино. Он больше не курит сигареты, траву и гашиш. До сих пор ему удавалось не попадать в прицел желтой прессы. Даже когда она о нем пишет, то все путает: например, недавно сообщила, что он подрался с Робом Паттинсоном в лос-анджелесском баре: актеры якобы не поделили Кристен Стюарт. На самом деле, по словам Джейсона, ни его, ни Паттинсона в то время в Лос-Анджелесе не было. Он бесконечно хорошо отзывается о своих новых друзьях и знакомых. О Сталлоне: «Я его просто люблю! Он крутой, мать его!» О Микки Рурке: «Мы стали близкими друзьями. Еще один крутейший!» О серфере Лэрде Гамильтоне: «Не знаю, как его описать. Он не такой, как все мы». О Брюсе Уиллисе: «Еще один крутейший сукин сын на планете!». Наконец, он наотрез отказывается говорить о девушке, которую называет «маленькой Рози». Он даже не хочет уточнять, что для него важнее в женщинах — попа, ноги, грудь или еще что. Он качает головой. «Рассказать, что меня привлекает в женщинах, значит рассказать, чем я владею — я этого делать не буду. У меня есть моя девочка, она для меня самая дорогая. Кто молчит, того не кинут. Так что я молчу».

Это, конечно, замечательно, только скучновато и вообще подбешивает. Так что какое-то время мы просто сидим, пьем и слушаем, как Игги Поп из музыкального автомата грозится стать чьей-то собакой. Мне в голову приходит только предложить Стэтему сыграть в «Big Buck Hunter» и посмотреть, не проявится ли в прямом соревновании какая-нибудь новая его сторона. Он допивает пиво и выбирается из кабинки. Я выуживаю из кармана доллар и пытаюсь скормить его машине. Стэтем забирает у меня банкноту. «Ты ее суешь в дырку для кредитки, — кричит он, — а не в дырку для баксов!» Наконец мы занимаем позиции, и игра начинается. Через экран скачет антилопа.

«Мочить только тех, что с рогами, да?», — осведомляется Стэтем.
«Быстрые, засранцы!», — говорю я.
Стэтем поднимает ружье, прицеливается и стреляет. «Попал! У меня одно очко! Я выигрываю!»
Через минуту мы оба попадаем в самок. Я ничего не говорю. Он говорит: «А я нарочно».
Тут рядом с нами возникает девушка. «Привет, ты Джейсон?»
«Да».
«Здорово!»
«Как дела, детка?» — Стэтем продолжает стрелять, не отвлекаясь на Детку. У него другое в голове. Он бьет в одну точку, бессмысленно, но храбро. Потом вдруг меняет тактику, приспосабливаясь к новой ситуации, которая понятна ему одному, и начинает палить напропалую, больше не целясь, но объявляя животным молниеносную войну. «Ха! — кричит он. — Вот так! Вот как надо стрелять! Получай! Ха-ха!»

Я стараюсь не отставать, но бесполезно: Стэтем посрамляет меня: у него три зверя, у меня ноль. Это унизительно, но есть и хорошее: Стэтем оказывается благородным победителем и не говорит о моем позорном выступлении — по крайней мере сразу. Уже после пятой «Стелы Артуа» он сообщает (и у него слегка заплетается язык): «Не хотел тебе говорить, но у меня большой опыт игры в «Buck Hunter». Целых три секунды — пока ты совал доллар не в ту щель».

В общем, как и во время этой чертовой игры («Я выигрываю!», «А я нарочно»), он остается альфа-самцом, не упускает возможности показать, кто здесь главный, и, безусловно, с отсылкой к былым дням жульничества, использует тактику унижения публики. Но все это длится недолго, потому что ему пора домой.

«Пошли, слушай, — говорит он, влезая в пальто. — Четверть двенадцатого. Мне на поезд в четыре утра».

Но когда мы расплачиваемся, что-то за барной стойкой привлекает его внимание. «Смотри, — восклицает он, — мое любимое! Jameson. Если бы мы пили его, все бы быстро пошло к черту. Может, по одной на посошок?» «Ладно, но я буду неразбавленный, со «Сплендой» (сахарозаменитель, — прим. RS.), — говорю я, потому что, в самом деле, предпочитаю именно так. Стэтем мне не верит. «Спленда?» — ревет он. — Это кто такая и когда придет? Господи. Ты слыхала?», — обращается он к девушке рядом с нами. После чего все незамедлительно идет к черту, как он и предсказывал.

На самом деле искусству мошенничества Стэтема научил его собственный отец Барри. Джейсону тогда было двенадцать лет. Дело было в приморском городе Грейт-Ярмут, где Барри Стэтем проводил аукционы, распродавая все, что мог скупить по дешевке: плохие сервизы, плохие стеклянные графины, плохие магнитофоны и радоприемники. При этом он стоял на помосте и без смущения заливал, какой у него прекрасный товар и по каким прекрасным ценам. «Там я осваивал профессию, потому что именно этим собирался заниматься. Все свободное время я узнавал, как покупать и продавать», — рассказывает Стэтем. К пятнадцати годам он бросил школу, чтобы полностью отдаться аферам. При этом он был в хорошей атлетической форме, ему нравилось заниматься кикбоксингом и нырять, и он мечтал, что однажды станет каскадером. В 1987-м он начал выступать за сборную Англии, а в 1991-м занял четвертое место на чемпионате Европы по прыжкам в воду. «Ездишь в Россию, в Австралию. Резвишься с зарубежными пловчихами. Думаешь: «Круто как!» — вспоминает он. — «А потом я мог прийти на воскресную ярмарку в Уэмбли, положить в карман две штуки фунтов и приехать на тренировку на новом BMW с откидным верхом. Деньги ко мне так и шли». Но через несколько лет его торговля украшениями начала хиреть, и Джейсон забеспокоился. Однажды в спортзале он познакомился с импресарио и поучаствовал в нескольких модельных показах French Connection, но серьезной работы не было. «Я не знал, чем заняться, — говорит он. — Мне было некуда пойти».

Но в 1998 году президент French Connection, вложивший деньги в съемки «Карты, деньги, два ствола», представил Стэтема Гаю Ричи. Тот был покорен Стэтемом и его умениями. «Гая очень, очень интересовали темные делишки, умение из них выпутываться, все подробности». «Слава Богу за Гая Ричи, — говорит Джейсон. – Ни один продюсер или директор кастинга не принял во мне такое участие, как Гай. Меня никто не знал. У меня не было послужного списка. Я не кончал RADA» — то есть престижную Королевскую академию драматического искусства. Стэтем продолжает: «Гай решил сам, в свое свободное время, подготовить меня к кастингу. Он заставил меня читать монолог о Гарри-Топоре, который забил чувака до смерти черным резиновым членом. Он заставлял меня повторять этот монолог и говорил: «Перестань строить рожи. Ничего не делай. Просто смотри в камеру и произноси текст». А потом сказал: «Слушай, продюсер и все остальные не очень в тебе заинтересованы. Так что приноси на кастинг свою бижутерию, мы включим камеры, а ты просто покажешь нам, как толкал цепочки». Я принес с собой цепочки, спектакль снимался на пленку, и видимо, поэтому я и получил роль. Вот так вот».

Фильм ждал огромный успех, но Стэтем был лишь одним из многих в актерской команде и не получил новой роли еще полтора года. Тем временем он снова вернулся на улицы, чтобы сбывать дрянные посеребренные подносы на «сраном рынке Ватерлоо», и, с помощью отца, дрянную и мерзкую одежду из замши, о которой он говорит: «Ты бы сдох, если б узнал, сколько она нам принесла денег». (Родители Джейсона сейчас живут на Канарах, где зарабатывают на жизнь песенно-танцевальным шоу.) Тут объявился Ричи и позвал Стэтема в «Большой куш». На этот раз ему досталась роль побольше, но его промоутера нелегальных боев затмил Брэд Питт, сыгравший великолепного тупицу, полуирландца-полуцыгана, участника кулачных боев без правил. Но в 2002-м Стэтема взяли на главную роль в «Перевозчике», сценарий к которому написал Люк Бессон, и хотя кино получило средние оценки, Стэтем выиграл много больше. «Если Голливуд ищет нового героя экшена, то Джейсон Стэтем — то, что им нужно», — написал один критик, вторя многим другим. «Крутой, магнетический, смертельно опасный — он то, чем были Брюс, Арни и Слай на вершине карьеры». С тех пор его фильмы в основном следовали одному проверенному образцу: вперед, вперед, вперед, бегом, бегом, бегом и т. д.

Теперь из музыкального автомата в баре HiFi звучит «Rusty Cage» Soundgarden. Я пью «би энд би» безо всякой «Спленды», а Стэтем — Jameson с имбирным элем. Он рассказывает, что в фильмах сам исполняет все трюки, какие может. Он любит трюки. Они дают ему хороший заряд адреналина. Когда его заставляют имитировать трюки на фоне зеленого экрана, у него «кровь закипает. Я уже в момент подписания контракта говорю: «Я никогда, никогда не буду сниматься с зеленым экраном». Если кто-то хочет завести речь о компьютерной графике, то пусть лучше позвонит по телефону, чтобы я его не прибил. Это же дико охрененно. Ну, пусть повысят страховку, что ли. Ты вот видел, как я в «Механике» прыгаю с моста? Это настоящий трюк. Свободное падение! Обожаю такое!» Это не бахвальство. У Стэтема просто очередной прилив энтузиазма. И забавно наблюдать, как он размахивает руками и переходит от одной темы к другой. Через несколько минут он уже рассказывает о чиновнице, которая задержала съемки одного его фильма: «Такая была непробиваемая сука! Такой кусок дерьма в пакетике! Как новогодняя ночь на три дня раньше и без подарков! Как мокрое одеяло в дождливый день! Тупая тварь! Баба с волосами трюфельной свиньи!» Это неподражаемо. Слова несут его на всех парусах.

Но самое интересное в нем теперешнем — то, как его прошлое продолжает влиять на настоящее. Иногда он вспоминает об этом с нежностью, называя себя «бывшим спортсменом, который торговал украшениями»; в другой раз скажет, что был «уличным кидалой». А бывают моменты, когда он начинает орать: «Я телепат! Я король разводилова!»

Все это очень весело, но у Стэтема явно есть какая-то тайна: может быть, он скрывает столько же, сколько раскрывает. Например, он носит дорогие часы Patek Philippe Nautilus, вообще кое-что знает о часах, слышал о том, что певец и еще один любитель часов Джон Майер нашел новый вариант циферблата Rolex, но ему этого не надо. Он уверен, что часы Майера — подделка.

«Это не настоящий вариант, — говорит он. — Название стоит, но больше никаких доказательств».

«Хотел бы я посмотреть, как вы с Майером из-за этого подеретесь». Он наклоняется ко мне и тыкает мне в грудь пальцем. «Чувак, я всю жизнь продавал поддельные часы, и доказать мне, что они настоящие, можно только одним способом: показать гребaнные документы. Ты мне что-то сказал, а я тебе должен верить? Я в своей жизни наврал больше, чем ты съел». Вот как, значит. Сплошная ложь. Но Стэтем никак не успокоится. «Это все равно что сказать: «Это Мона Лиза, но она не подписана, просто да Винчи их нарисовал две, одну забыл подписать, но это точно он». Хочется, сука, какого-то реального доказательства! Покажите мне! Да кто вообще кому верит, даже в суде? «Клянусь, что говорю правду». Нет никакой, на хрен, правды!»

Вот как, значит, да.

Мы возвращаемся в бар. Девушка роется в кошельке. Стэтем подходит к ней: «Нужны деньги?» Она не отвечает ни да, ни нет. Он говорит: «Расскажешь похабный анекдот — получишь сто долларов. Но только если мы оба хотя бы хихикнем».
«Черт, а можно другу позвонить?»
«Дело не в друге, а в том, как рассказывать. Давай, давай, сто долларов. Сто долларов за ха-ха. Ну».
«Ладно, ладно, ладно. Значит, заходит старушка в секс-шоп и такая...» Девушка изображает дрожащий высокий голос: «— Скажи-ите, у вас е-есть большие черные вибра-а-аторы? — Ну, наверное, есть, а что? — Хочу поня-ать, ка-ак его вы-ы-ыключить!»
Стэтем громко смеется. «Крутой анекдот. Держи, на здоровье» — и протягивает сто долларов.
Значит, это в нем тоже есть. Щедрость.
Но затем он вновь принимается за свое: «Загадай число, быстро!» — вдруг говорит он девушке.
Я решаю включиться. «От одного до десяти».
Она кивает. Она понимает, что это за игра: мы должны угадать число.
Стэтем говорит: «Пять!»
Я: «Семь!»
Девушка: «Шесть! Чуть-чуть не попали».

Мы оба ошиблись, но Стэтем не может оставить этого так. Он может быть только на высоте. Он сообщает мне пьяным голосом: «Вечно я чуть-чуть не попадаю. Все время коротко. Вот как они говорят. Пять сантиметриков». Я молчу. Девушка тоже мочит. Все молчат, кроме Стэтема, который выглядит невозмутимым. «Еще бы на сантиметр меньше — и он бы стал женщиной! Ха-ха-ха!»

Ладно, это ничего. Альфа-самцовые дела, а еще он прилично набрался. «Последнюю на дорожку!» — выкрикивает он. Заказываем еще по одной. «Да какого черта! — говорит Стэтем, когда с ними покончено. — Берем последнюю последнюю. Десять минут, и сваливаем». Почему бы и нет? И вот он уже рассказывает еще одну отличную историю о старых временах: «Все мои друганы как грабили, они таранили витрины тачками, врывались в магаз и все оттуда забирали, а потом сидели такие в пабах на юге Лондона — они себе пинту пива не могут позволить, но сидят в Yohji Yamamota по три штуки баксов. «Это откуда у тебя?» — «Не знаю». Скучная пошла жизнь! Хотя нет. Просто за ней больше следят».

Он вдруг решает узнать, что я думаю об одном из не самых удачных его фильмов. Я не хочу говорить, и он начинает забавно-грубую тираду: «Давай! Скажи мне в лицо! Не будь ссыклом!» Он глядит на меня в упор. «Не ссы! Выкладывай все начистоту, ублюдок. Скажи мне правду. Если не скажешь правду, то ты жалкий говнюк. Ссыкло. Несчастное ссыкло».
«Не дави на меня, — отвечаю я. — Дай минуту».
«Минуту тебе? Даю сорок секунд. И говори. Послушаем».
«Мне нужно воды».
«Трать время с умом! Понял меня? Двадцать секунд».
«Воды!»
«Пятнадцать!»

Все идет, как часто бывает со Стэтемом: серьезный прессинг. Наконец я собираюсь с духом и говорю, что, ну, вообще, хреновое кинишко. После этого мы уходим из «HiFi» и садимся в такси. Но домой никто не собирается: есть же еще время заскочить в Hudson Bar and Books, выкурить по сигаре Montecristo No. 2 и пропустить еще по стаканчику. Остановить его невозможно. Это человек-подлинность.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно