• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Михаил Ефремов. Миша Impossible

15 Июня 2006 | Автор текста: Александр Кондуков
Михаил Ефремов. Миша Impossible
Михаил Ефремов

© Иван Куринной , www.rollingstone.ru

Корреспондент RS провел день в компании русского актера Михаила Ефремова, умудрившегося за шесть часов посетить три ресторана, станцевать на Тверской и пообещать уволить официантов и охранников питейных заведений.

«Слушаю тебя!» — актер Михаил Ефремов хватает телефонную трубку, и через мгновение становится понятно, что на линии подружка Эдуарда Лимонова — актриса и певица Катя Волкова. «Какой у тебя по телефону неприятный голос, Катюх! — сообщает Ефремов. — Ты ох*ела, что ли? А ты не хочешь отыграть концерт в ресторане? Когда вы отыграете, я подъеду, потому что видеть тебя на сцене — это выше моих сил. Твой-то будет Апельсинов? Нет? Тогда я тебя наконец-то отведу в свою комнатку, и у нас все-все, все-все-все будет, кроме бриллиантов». Михаил хватается за стакан с виски, наполненный мелко колотым льдом, и громко хохочет. Примерно так — с большим количеством шуток и алкоголя — мы проведем вместе ближайшие шесть часов.

Ефремов сидит напротив меня в ресторане Дома кино на «Белорусской» — вокруг потрепанные зеленые кресла, советские скатерти и фотографии еще молодых знаменитостей советского кино. Ефремов, один из самых востребованных русских актеров, давно заработал репутацию капризного эксцентрика, предугадать настроение которого практически невозможно. Мне везет, и наследник великого Олега Ефремова, по всей видимости, чувствует себя после пасхальных праздников неплохо. Актер капает в глаза визин и продолжает: «Я придумал русский рок! Именно я разработал баррэ на третьем ладу, от меня все пошло. А вообще, мне рок-музыка не очень интересна, у меня в армии была кассета: на одной стороне Гребенщиков, а на другой — группа «Мухоморы». Так вот, «Мухоморы» мне ближе, потому что я нот не знаю. И вообще, когда все за бабло, - это уже не рок. Вот в «Жести» я Гребенщикова цитирую, но это связано только с Костей Мурзенко. Не могу сказать, что я как-то ненавижу Борис Григорьича или Борис Гаврилыча. Бэ-гэ — это я шутку такую про БГ придумал, не поняли? Ну ладно». Ефремов отхлебывает виски и начинает внимательно разглядывать телевизор, укрепленный надо мной и фотографом. «Ты не представляешь, что у меня связано с этим местом, — Ефремов обводит рукой зал ресторана. — Когда Юлий Соломоныч Гусман был директором Дома кино, мне было шестнадцать. Кто бы пустил такого мудака сюда пить? Но когда я познакомился с Занусси, о!» Вспомнив польского режиссера, Ефремов выразительно замолкает. «А потом меня еще и в Союз кинематографистов приняли, и я тут же стал всем корочку показывать — вот вам! А насчет выпивки, пусть это будет вообще табу для вашего журнала. Давайте напишем, что я не пью вообще». Ефремов хохочет, однако вдруг становится серьезным: «Алкоголь — это обманка почище космоса. Есть три обманки на земле — кино, космос и бухло». Актер снова смеется и тянется за сигаретами.

***

В Доме кино пищит ефремовский телефон. Сняв трубку, актер сразу начинает сверкать глазами, подмигивать нам и говорить подчеркнуто театрально: «Алло, это Юлий Соломонович Гусман? Вы — единственный человек, который может следить за моими перемещениями. Что? Конечно, вы меня отрываете, тут пришла тысяча журналистов!»

Ефремов смотрит мне в глаза и весело говорит невидимому Гусману: «То есть вы хотите, чтобы я напился и ругался матом на пляже? Хотите, чтобы я на пресс-конференции был трезвый? Везите дочь, будьте любезны!» Ефремов сбрасывает звонок и с гордым видом сообщает: «Реально Соломоныч звонил. Он хороший дядька, как и Михалков. Если с ними не говорить на тему бабок. Соломоныч ближе ко мне, он кино как капустники снимает. А Никита Сергеевич... Я у него полтора месяца в “12 разгневанных мужчинах” снимался. Я, кстати, единственный актер, который и с Гусманом, и с Михалковым работал».

Ефремову приносят фирменные тарталетки, без которых невозможно представить Дом кино, и вареное яйцо.

«Каждая минута у меня стоит 800 долларов, я сейчас опохмелюсь, и все будет лучше как-то, легче». На нем короткая кофта серого цвета, на спинке кресла висит потертая коричневая кожаная куртка. Рядом с тарелкой валяется пачка импортного «Мальборо», а вот зажигалки нет — актер будет прикуривать у меня.

«А мы, вообще, по какому поводу встречаемся? — интересуется актер. — “Точка”? Был такой фильм, Юрка Мороз снял, там я играю гада. Вы что будете выпивать?» В час дня мы решаем остановиться на шампанском, и Ефремов тут же заказывает бутылку. «Ребята рискуют сегодня, — Ефремов разглядывает меня и фотографа и вспоминает о картине Мороза. — Фильм про проституток, они прекрасные люди. Торгуют собой совсем как артисты».

Актер принимается за еду, а я интересуюсь, как он относится к группе «Кровосток», одна из песен которых дала название триллеру «Жесть». «Ненавижу “Кровосток”, — морщится актер. — Они денег просили, чтобы сниматься. Ну, дали им пятерку и сказали, чтобы музыку написали. А они х*йню какую-то принесли. Эстеты, на х*й».

***

Михаил Ефремов — пожалуй, самый колоритный из enfant terrible нашего кино. Он никогда не стеснялся появляться на премьерах с подбитым глазом и мужественно накачивался на фуршетах. Ефремов уже довольно давно не пьет водку, предпочитая Jameson со льдом, и на тему своих отношений с алкоголем высказывается нервно.

«Вас реально убьют, ребята! — хохочет он на весь ресторан. — Убьют и вые*ут потом. У меня сейчас давление низкое, не нервируйте меня».

Когда мы выходим из ресторана, Ефремов требует, чтобы его отпустили в туалет, и исчезает за одной из кабинетных дверей. Впрочем, скоро оттуда раздается голос актера, рассказывающего анекдот про то, как рука проктолога застряла в заду карликА, и коллеги врача попросили прекратить кукольный спектакль.

Еще в начале встречи Ефремов поинтересовался, есть ли у нас с фотографом права, поскольку ему нужно отогнать машину от московского клуба «Икра». Сам актер явно вести не собирается, хотя и шутит, что легко обошелся бы и без нашей помощи. Фотограф Ваня признается, что неплохо водит и ради такого «клиента» готов поменять свои планы на вторую половину дня и превратиться в водителя. Через пару минут Ефремов появляется в вестибюле и сразу же начинает кокетничать с вахтершами. «Без журналистов правды не будет, — показывает на нас пальцем актер. — И лжи тоже».

На ярком солнце Ефремов делается еще более веселым и практически не умолкает. Мы быстро движемся к Тверской, буквально запечатанной огромной пробкой. Актер пританцовывает, машет рукой водителям и в конце концов останавливает частника в огромном черном «мерседесе». За рулем восседает могучий кавказец, однако Ефремову все нипочем — он сразу же требует разрешить ему курить, обнаружив рядом с бардачком сигаретную пачку.

«С тобой народный артист», — заявляет актер и закуривает. «Я форс-мажор с детства. У меня прапрадед — основатель чувашского алфавита и письменности, он был другом отца Ленина, в свое время открыл триста школ. И он мог главному коммунисту на кадычок поднажать, но не сделал этого — в этом главная трагедия моей семьи. Дед мой Покровский был главным режиссером Большого театра с 1943-го по 1980 год, пока со всеми не разосрался. Я люблю мажоров, знаю, как им х*ево. Кстати, Костя Мурзенко тоже мажор, потому что все, кто по-настоящему гордится своими родителями, — мажоры».

***

Принято считать, что Михаил очень похож на своего отца Олега Ефремова, героя эротических снов советских стюардесс. Артистом такого калибра младший Ефремов, конечно, не стал, однако и берет он совсем другим: когда-то он был блестящим театральным режиссером, а сейчас превратился в лучшего русского комика, фильмы с его участием появляются не реже раза в месяц. Отношения с отцом Михаил обсуждать не любит — известно, что старший Ефремов обладал крутым нравом, бывало, что пил, чокаясь с зеркалом. В советской кинотусовке он слыл настоящим плейбоем. Сделав глоток, Михаил ненадолго задумывается: «Ну вот скажи, кто мой отец Олег Ефремов? Великий, да? Он ох*ительный, потому что относился к театру серьезнее, чем к чему бы то ни было. Даже серьезнее, чем к водке и бабам».

***

Мы подъезжаем к клубу «Икра». «Идея державности меня, б*ядь, изумляет», — сообщает мне Михаил Ефремов и открывает дверь. В клубе решено подзарядиться алкоголем перед поездкой на «Мосфильм», где Ефремов собирается провести переговоры с продюсерами телесериала о судьбах евреев в СССР.

«Для того чтобы появлялись люди, которые любят страну, как Чехов ее любил, русский народ должен понять: чем больше человек критикует страну, тем больше он ее любит. Но срани до хрена в России». «У нас мероприятие, клуб закрыт», — перед нами возникает огромная фигура охранника. «Чего? Ты уволен, б*ядь», — в голосе Ефремова появляются дребезжащие нотки, и через секунду актер несется лестнице на второй этаж. «Тебе пи*дец, понял?» — доносится сверху.

Представившись охраннику журналистами, мы с фотографом поднимаемся на призывные крики артиста и обнаруживаем его восседающим за барной стойкой. «Как это льда нет? Я вас сейчас всех уволю! — манерно кричит Ефремов молодому толстенькому бармену во флотской фуражке. — Ну-ка мне менеджера сюда, я здесь лекцию вчера читал об электронной музыке! Moscow Groove Institute! Ты понял?»

К счастью, у актера снова начинает пищать мобильный, и мы перемещаемся за столик по соседству с обедающей компанией немолодых чиновников. Ефремов не унимается: «Я считаю, что человек, рассуждающий о национальности и не имеющий при этом высшего образования, — жлоб и говно. Меня удивляет, почему гнобят евреев и армян. Такая у нас страна. Кстати, это русские туристы в Дахабе ресторан е*анули — я был там и считаю, что правильно сделали, потому что говеный был ресторан. Правда-правда».

Когда я спрашиваю Ефремова, о чем конкретно была его клубная лекция, актер начинает широко улыбаться: «Уже третий раз подряд читаю. Суть в том, что современная цивилизация делится на четыре. В центре имеется цифра, чуть левее — аналог, ну, еще левее — раритет, а правее находится силикон. Четыре стороны света, четыре времени года, четыре маленьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж».

Пока я пью водку и закусываю ее лимоном, актер рассуждает о превосходстве русских артистов над коллегами из всего остального мира. Равными нашим он считает только англичан. «Американцев наши выше наголову, — авторитетно заявляет Ефремов, похлопывая рукой по столу. — Все эти де ниры, пачины и марлоны брандо вместе взятые хуже Олега Иваныча Янковского в фильме “Любовник”».

Покинув «Икру», мы забираемся в пыльный ефремовский «мерседес», салон которого забросан журналами, пакетами и мятой бумагой. Фотограф Ваня быстро разбирается с автоматической коробкой передач, и минут через пять мы уже стоим в третьем ряду Садового кольца.

«В жопу ему давай, в жопу!» — командует фотографу окончательно расслабившийся Ефремов. Перегнувшись через фотографа, актер начинает кричать в окно соседнего джипа: «Ну, я знаю, знаю, что у тебя тачка круче! Ну разок пропусти народного артиста России и Молдовы!» Лысый громила в машине глупо улыбается, а Ефремов продолжает кричать, тыкая в окно чужого автомобиля бычком: «Вот, курить хочешь?»

В этот момент Ваня нажимает педаль газа, и «мерседес» начинает плавно набирать скорость.

«Ты смотрел “Жесть”? — внезапно разворачивается ко мне Ефремов. — Сейчас я тебе поставлю кое-что». Актер извлекает из-под сиденья съемную панель магнитолы и ставит саундтрек к фильму Дениса Нейманда. Из динамиков начинает звучать шестиминутный азартный монолог Ефремова — актер кивает в такт технобиту, сопровождающему речь, и смачно повторяет особенно эффектные фразы.

Фотографу Ване достается от души — актер командует как настоящий автоинструктор, заставляя подопечного постоянно маневрировать и подрезать дорогие иномарки.

«А этот “двухсотый” чего пропускаешь? — кричит Ефремов. — У нас “триста двадцатый”! Я “пятерку” мамину об троллейбус разбил, когда война в Чечне началась. А произошло все из-за того, что Ельцин, этот Мимино, Дудаева не принял. Кто-то из этих педерастов, которые тогда стояли у власти, почему-то думал, что Кавказ — это стратегическая точка».

Когда «мерседес» выруливает на Мосфильмовскую улицу, в салоне воцаряется спокойствие. Саундтрек к «Жести» сменился сначала алкоголическими балладами Billy’s Band, а затем и записью самого Ефремова — вместе с актрисой Катей Волковой он исполнил кавер-версию стандарта Сержа Гинзбура «Je T’Aime Moi Non Plus».

Когда смолкают и ее аккорды, я интересуюсь у Ефремова подробностями воронежской истории со стрельбой из газового пистолета, когда он якобы открыл огонь в зрительный зал.

«А пистолет был не мой! — разводит руками актер. — Я не люблю в жизни три вещи — рыбалку, охоту и грибы собирать, так что с пистолетом я никак не мог быть связан. Я и наркоманом никогда не буду, и татуировки не будет, потому что я очень боюсь прикосновения железа к телу.

Так вот, в том спектакле собаку убивают в конце. И как только ее, типа, убили, народ сразу к выходу потянулся. Я думаю: х*ево играем, наверное, — и все громче и настырнее стал играть. А там оказалось, что какие-то гады на задних рядах запустили дымовую шашку».

***

«Красота-красота, иди к нам! — Ефремов машет рукой толстощекой блондинке, поедающей бутерброд с колбасой в мосфильмовском кафе “Кадр”. — Будем выпивать, дружить, трали-вали. Давай как в омут! А вдруг?»

Девушка угрюмо смотрит на подвыпившего актера и делает большой глоток пива прямо из бутылки. К этому моменту Ефремов уже забыл о ее существовании и оживленно болтает по мобильному телефону, давая какие-то рекомендации по поводу актерского гонорара.

Перед Ефремовым стоит рюмочка с настойкой «Егермейстер» — вечером у него ужин в ресторане продюсера «Жести» Юсупа Бахшиева, а сын Никита пообещал представить свою подружку.

Актер воодушевленно продолжает: «Вчера был день Холокоста, я плакал, б*ядь, за евреев. Действительно плакал вчера, свечку даже поставил. Сейчас у нас ситуация в стране просто п*здец. Это все генные дела от лагерей. В принципе мне дико нравится мысль Андрея Сергеевича Кончаловского, в чем, грубо говоря, загадка русской души для Запада. А в том, что мы — не негры. Вроде все так же, но мы — белые».

Ефремов смотрит внезапно в дверной проем, где стоит компания каких-то лысых мужчин. «А это бездарный режиссер Шенгелия!» — театрально кричит Михаил, показывая рюмкой в сторону визитеров. Те быстро ретируются, и мы снова возвращаемся к беседе.

«Я подпишу контракт с газетой “Жизнь” и буду выпускать приложение “Новая смерть”, — произносит Ефремов, глядя, как мы с фотографом уплетаем мосфильмовские пирожки. — Я буду бороться с Шевчуком, вы же знаете, что он поет только под фонограмму. Мне это не нравится. Он — главный фонограммщик страны, у него шесть пальцев на ноге, а драка с Киркоровым — п***рские разборки».

***

В ресторане Юсупа Бахшиева «Фреско», расположенном поблизости от кинотеатра «Горизонт», мы сидим вместе с Ефремовым, дожидаясь пока сын Никита подъедет к зданию, минуя московские пробки. Актер заказывает себе и нам двойной Jameson, а также просит принести рюмку «Егермейстера». «Ты знаешь, я для того во всех фильмах снимаюсь, чтобы территорию пометить. В кино-то я по-настоящему стал работать году в 1999-м, когда поставил свой последний спектакль. У меня четверо детей, их надо кормить».

Два самых известных романа Михаила случились с актрисами Евгенией Добровольской и Ксенией Качалиной, которых он доводил до нервных срывов на публике, но, по его словам, безумно любил. Сейчас Ефремов женат на звукооператоре Соне, фотография которой имеется у него в мобильном телефоне. Эта брюнетка с большими глазами когда-то сводила диск ближайшего друга Михаила — Гарика Сукачева.

Ефремов берет в руки телефон и быстро набирает номер: «Алло, сын? Тебе уже звонили? Меня в молодости будешь играть, денег проси немерено. А ты готов со мной выпивать? Ты с девчонкой? Да, я хотел бы тебя видеть с Леной в ресторане мечты. Я бы забашлял вам, у меня есть двести евро. Я не хожу по ресторанам, как ты, а зарабатываю деньги для тебя и твоих младших сестер».

Михаил Ефремов морщится и откидывается на спинку диванчика в ожидании Никиты: «Это смешной человек звонил, мой сын, он очень серьезный. У меня вообще двое сыновей: старший Никита и младший Николаша, который расп**дяй. И то же самое с дочерьми — есть старшая дочка Анна-Мария, очень серьезная, я, когда ее в цирк водил, она при виде клоунов так и сказала: “Что за ерунда?” И есть еще маленькая у меня Верка. Нет, правда, б*я, это ужасно, когда дети серьезные».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно