• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

ПроявленияМУЗЫКА

Мифы народов Африки

2 Апреля 2008
Мифы народов Африки
Сергей Бугаев

© Иван Куринной , www.rollingstone.ru

Актер, авангардный художник, бывший барабанщик группы «Кино» и создатель галерей для ценителей импрессионистического кубизма, Сергей «Африка» Бугаев провел сутки в компании Rolling Stone, рассказав о картине «Асса 2», своих отношениях с Курехиным и Джоанне Стингрей по прозвищу Американский Трактор.

«Полностью одетого меня швыряют на дно бассейна с осетрами, Башмет и Шнур получают пи**ы от ментов, а потом оказываются в тюряге, Таня Друбич поет на сцене вместе с двадцатью пятью девушками в черных робах», — Сергей «Африка» Бугаев, 42‑летний питерский художник и тусовщик, посвящает меня в детали сюжета новой картины Сергея Соловьева «Асса 2». Мы стоим на крыше дома на набережной Фонтанки, где располагается бугаевская мастерская. «Ты посмотри, солнце-то какое, — щурится сквозь круглые очки Бугаев. — Как по заказу вылезло. И наводнение сегодня в городе — река метра на два поднялась. Давно таких дней здесь не было».

Сегодня в расписании Бугаева несколько встреч, и он довольно сильно торопится, попутно жалуясь на последствия простуды и болезнь глаз. Этот недуг Африка подхватил из-за фанатичного увлечения древними контактными линзами, которые ему давным-давно удалось купить в Америке. На данный момент исполнитель роли Бананана и бывший рокер-подпольщик является одним из самых успешных авангардных художников Петербурга — он продает картины за десятки тысяч евро, а меня принимает в огромной мастерской, занимающей две квартиры старого дома на набережной. «В новой “Ассе” меня традиционно используют как мальчика для битья, — сообщает Бугаев. — Хотя Соловьев символически и назначил меня научным руководителем проекта. Я как бы должен отвлекать от сюжета, развивать тему сновидений. Типа сон — это и есть пятьдесят процентов самой жизни. Именно поэтому моего героя воскрешают в самом начале». Развивая тему «снообразности» «Ассы», мы переходим в другую комнату, минуя темный коридор с портретами Ленина и Сталина. В окна лупит питерское зимнее солнце, на полу разложены банки с черной краской, какие-то журнальные вырезки, куски целлофана и здоровенный степлер. «Во второй “Ассе” я пытаюсь внедрить Таню Друбич в свои сновидения, — рассказывает Бугаев. — Если в первом фильме мы оперировали статическими образами вроде Брежнева на набережной, то на этот раз будут какие-то сегменты, действующие на психологическом уровне». Выбираясь для фотосъемки на скользкую крышу, Бугаев вспоминает о том, как он уговорил Сергея Соловьева воскресить Бананана. «Это же одна из самых сакральных тем — воскрешение! — восклицает Бугаев. — Я Соловьеву так и сказал: давайте не только меня воскресим, но и Цоя воскресим, и Ленина воскресим, и обязательно Алешу Поповича».

«Новороссийск — это пространство специфическое, нежное, — Бугаев вспоминает свой родной город, меряя шагами железную крышу. — Кстати, сейчас в Питере стоит очень новороссийская погода. Моя мама работала поваром в тресте ресторанов и столовых, и однажды ее отправили вместе с коллегами на экскурсию в Севастополь. Один из поваров впоследствии стал моим другом, его Юра Куренев звали. Во время армейской службы в Монголии он познакомился с уникальным ленинградским человеком Евгением Снурковым — после поездки в Севастополь мы с ним два-три года вели переписку. И когда мне исполнилось тринадцать, мама разрешила мне поехать на две недели в Ленинград».

Впечатление от первого визита в Северную столицу произвело на Бугаева такой сильный эффект, что он решил поселиться там во что бы то ни стало. Кончилось это поступлением в кулинарное училище, совпавшим с первыми сходками ленинградского рок-клуба. Сверившись с дисплеем мобильника, Бугаев сообщает, что нам пора отправляться в Институт психоанализа, где он должен пообщаться с куратором музея Виктором Мазиным. Когда мы выходим из подъезда, Бугаев предлагает полюбоваться на поднявшуюся в Фонтанке воду. «Я в рок-среде оказался волей случая, — продолжает вспоминать Африка. — Все началось с джазового клуба “Квадрат”, который создал удивительную фри-джазовую среду. Там собрались очень мощные люди — Курехин, Чекасин. На выступлении Чекасина я с Курехиным и познакомился — может, в 1981‑м, а может, и годом раньше. Помню, Чекасин объявил, что прекращает играть музыку и что любой человек, находящийся в зале, может выйти на сцену и выбрать себе инструмент. Я выскочил, уселся за барабаны и начал что-то там себе выстукивать. Еще кто-то вышел, а потом и Курехин возник. “Я бы хотел пригласить вас в свой оркестр”, — заявил он, а уже на следующий день, как оказалось, была назначена репетиция в ДК имени Цурюпы».

«Когда я себе контактные линзы в Америке вставил, — рассказывает Бугаев, протирая очки, — Курехин сказал: “Я тоже хочу к этому волшебному доктору Фаркасу”. Доктор капнул ему в глаза жидкость, и по лицу Фаркаса видно было, что у него внутри какое-то распирание происходит. И доктор говорит, что видит в глазу у Курехина образ, который встречается в картинах художника Эля Лисицкого. Ну, ты помнишь картину “Клином красным бей белых”? Так и у Курехина в зрачок заехал какой-то клин. Бревно, можно сказать. И доктор Фаркас, которого Курехин потом на весь мир прославил, эту микроскопическую занозу щипчиками вытащил. Смешная история — а ведь все могло плохо кончиться». Разговаривая о страданиях покойного друга, Бугаев заводит двигатель своего «Крайслера» и врубает какой-то дикий цифровой нойз. «Ты глянь, какой пи**ец вокруг, — крутит головой Африка. — Вода того и гляди из берегов выйдет. Мне все это апокалипсис напоминает. В американской культуре, когда там еще шоу- бизнес толком не сформировался, был очень похожий момент из серии “пи**ец подкрался незаметно”. Красивые волосатые люди — Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон — срезаются через герыч, а дальше в истории открывается новая страница. Вот и в сегодняшнем Питере есть такие же ощущения геопатогенные».

Бугаев паркуется напротив Института психоанализа на Петроградской стороне, и мы заходим в здание, где нас встречают бабушка-вахтер и толпа ошалелых иностранцев, рвущихся полюбоваться на авторский проект Виктора Мазина «Музей сновидений Зигмунда Фрейда». Просочившись в узкий дверной проем, Африка за руку здоровается с куратором: в планах художника устроить на территории музея лекцию старинно го приятеля — буддийского геше Тоньюты Чамбы. По коридору проносятся страшненькие девицы с горящими глазами, которые тащат за руки смуглых бойфрендов. Через пять минут разговора из каморки журавлиной походкой выплывает Бугаев с озабоченным лицом. «Едем к геше, — констатирует Африка. — А по пути еще поговорим». Упомянутый геше довольно долгое время прожил в мастерской Бугаева, а после открытия буддийского храма дацана приобрел локальную известность — по крайней мере теперь диски с записями Чамбы стоят на одних полках с дисками далай-ламы и игрушечными фарфоровыми слониками, пользующимися нешуточным спросом у питерских буддистов.

Сергей Бугаев

Сергей Бугаев
© Фото: Иван Куринной , www.rollingstone.ru

В машине настроение Африки заметно улучшается. По местному радио призывают крестить евреев и обсуждают проблемы гомосексуализма в культурной среде. «В истории русско-американской коммуникации нельзя недооценивать роль Джоанны Стингрей, — говорит Африка, когда я прошу рассказать о его взаимоотношениях с американским галерейным миром. — Джоанна важна не только для истории рока, но и для всей русской культуры. Ее отчим был крупным коллекционером, входил в разные попечительские советы, был знаком с Уорхолом, и благодаря этому Джоанна осуществила для всех нас некую смычку с Энди. У меня есть какие-то подарки от него, с которыми он фотографировался перед смертью. Жаль, у нас с Уорхолом не было физического контакта — только духовно-символический. Джоанна играла роль международного посла, и я ей очень благодарен за это. К тому же она скопила невероятный архив, который теперь находится у Александра Липницкого. Курехин, Гребенщиков, Тимур Новиков, Георгий Каспарян — их фотографии и работы хранятся до сих пор. У Джоанны было прозвище Американский Трактор. Я побывал в Штатах благодаря ей, Цой тоже».

Вместе с Бугаевым мы топчемся в очереди за бурятскими мантами в подземном кафе буддийского храма дацан Гунзэчойнэй, расположенного в непосредственной близости от Приморской набережной. «Смотри, как девчата руками манты накладывают, никаких перчаток, — довольно изрекает Африка, махнув рукой кому-то знакомому. — Мясо ешь? Вот и молодец». Поедая манты, Бугаев рассказывает о невеселых буднях советского андеграунда и своих шансах загреметь в психбольницу. «Люди мы все были бескомпромиссные и никакого уважения к советской культуре не имевшие. Так же, как и она к нам, — заключает Африка. — Зато многие из нас профессионально занимались переводами — например Боря Гребенщиков и Петя Мамонов. Замечу, что в Тибете слово “переводчик” является синонимом слова “святой’. У Мамонова, например, целая книга вышла под названием “Антология скандинавской поэзии” — он вроде бы с норвежского языка переводил. Соответственно, именно в то время рождались интересные стихи — настоящие произведения искусства. А Гребенщиков и вовсе познакомился с Вознесенским, стал ездить к нему в Москву и давать квартирные концерты. На одном из таких концертов и состоялось знакомство Гребенщикова с Соловьевым. А потом и меня Соловьеву порекомендовали, потому что он как раз какого-нибудь мальчишку на роль искал. А я действительно на роль подходил — был такой приблудный, бездомный — недельку у Гребенщикова на чердаке поживу, недельку где-то еще. А потом мне от Тимура Новикова комната в наследство досталась, в ней впоследствии и была организована галерея “Асса”. Честно говоря, Соловьев всю мою квартирочку в свою картину и перенес, да и сам фильм в честь галереи назвали — первоначально он именовался “Здравствуй, мальчик Бананан”. Когда Соловьев приехал в Питер для знакомства со мной, я пришел к нему в гостиницу, а вечером очень кстати состоялся концерт группы “Кино” — мы тогда с Гурьяновым играли там на барабанах. И Соловьев от этого всего просто ох*eл, правильную энергию почувствовал. Изначально ведь он просто хотел меня позвать в кино сниматься, а я ему не то чтобы ультиматум поставил, но просто предложил в Ялту еще и группу “Кино” взять. А на х*я, спрашивается? Просто Соловьев поверил, что это нужно. Кстати, нельзя сказать, что мы довольны остались этим фильмом, но вот финальная сцена с песней “Хочу перемен” и правда хороша». «Чиж — алкоголик, Чиж — параноик, Чиж — шизофреник, Чиж — симулянт, Чиж — паралитик, Чиж — сифилитик, Чиж — маразматик, Чиж — идиот», — в квартире хлебосольного питерского художника Зубкова, куда мы переместились после посещения буддийского храма, Африка декламирует стихотворение Хармса, а затем пускается в пространные беседы об устройстве муравейников и сходстве людей с котлетками и колбасками. «Эх, водочки выпить хочется, — жалуется Бугаев, с веселой завистью глядя на нас с Зубковым. — Но еще в галерею надо заскочить». Помешивая ложкой порцию щей, Африка пускается в размышления о пути современного галериста. «Если мы говорим о картине, то речь идет не об объекте в раме, висящем на стене и обладающем какой-то материальной стоимостью, — рассуждает Бугаев. — Речь идет о подлинных событиях — прежде всего в мире форм. Сейчас у нас на дворе ведь год Индии, да? Так вот индусы — это представители единственной на планете культуры, которые никогда не убьют живое дерево с реальными живыми плодами. И мы сегодня видим там цветение тех же растений, что и пять веков назад. В мире искусства такое тоже можно устроить».

Я допиваю с Зубковым водку, нам пора в путь — на очереди снова визит в галерею, где продолжается ремонт. Спускаясь по лестнице, Африка снова принимается вспоминать прошлое. «Меня ведь могли посадить в тюрьму за безработицу, — говорит Бугаев. — Но незадолго до съемок “Ассы” мы с Цоем устроились на лодочную станцию спасателями. Документы туда сдаешь, а кто-то за тебя работает и получает бабки. Я к тому времени не учился и не работал, а просто фиктивно женился и был в чистом виде свободным музыкантом».

Наша экскурсия по Питеру подошла к концу, и мы поднимаемся во владения Бугаева, чтобы скоротать время в ожидании моего такси в аэропорт. Прямо перед дверью в мастерскую разбросаны пустые водочные бутылки — пошалили рабочие, делающие ремонт в одной из квартир. Бугаев отправляется разбираться с соседями, возвращается минут через пятнадцать и устало опускается на стул. Сейчас политическая карьера Африки закончена, однако в свое время он успел побывать автором иска о легализации марихуаны и помощником покойного депутата-«яблочника» Юрия Щекочихина. «Когда мы имели на повестке дня пьяного Ельцина, на роль президента подходили не только Явлинский или Зюганов, но и любой печник или столяр, — вспоминает Бугаев. — Что же касается иска в связи с легализацией марихуаны — так это был такой же арт-проект, как и курехинский “Ленин — гриб”. Во время предвыборной кампании в Госдуму я как помощник Щекочихина много катался по стране. Вот выступаешь, например, перед девчатами на ткацкой фабрике или в училище Коломны и демонстрируешь свои антропологические представления о прекрасном. И Щекочихин для меня был прекрасным человеком в силу своей честности и бескорыстия, и не важно, в какой он там партии состоял».

На прощание Африка демонстрирует мне черный том «Крымании» — своего главного труда, появившегося в результате эксперимента в крымской психиатрической клинике. «После “Ассы” у меня смычка с Крымом произошла, — говорит Бугаев. — В то время я начал заниматься поиском территорий, где могли бы прижиться новые формы искусства. Эта вот тема психоанализа искусства — она была очень близка и Курехину, и Тимуру Новикову. Я и сейчас продолжаю работу — вместе с профессором Самохваловым издаю крымский психиатрический журнал. И кто бы что ни говорил, этот журнал точно производит резонанс в международной художественной среде. Так-то».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно