• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

ПроявленияКИНО

Михаил Боярский. Боярская дума

21 Апреля 2008 | Автор текста: Глеб Лисичкин Павел Гришпун
Михаил Боярский. Боярская дума
Михаил Боярский

© Иван Куринной , www.rollingstone.ru

Rolling Stone провел один день в Москве с Михаилом Боярским.

«У нас с московским “Спартаком” сложные отношения, драки все время. Я как-то поздно иду со стадиона через парк, вижу — пятеро “спартачей” нашли одного “зенитовца” и ногами, бутылками по голове его лупят — бум-бум-бум-бум! Я закричал: “Что вы делаете, паразиты!” Подхожу к парню побитому, думал, тот помер уже. А он встает такой: “О, Боярский! Дай автограф!” Они как будто железные. На матчи ходят, только что- бы драться, петарды кидать — не люблю я этого. Мешают же игру смотреть».

Михаил Сергеевич Боярский, самый известный болельщик футбольного клуба «Зенит», д’Артаньян всея Руси, популярный актер и любимый народом певец, в компании репортеров RollingStone входит на стадион «Лужники» на финальный матч Суперкубка России между «Зенитом» и «Локомотивом». На всем пути, от въезда на территорию спорткомплекса до мест на трибуне, ни один милиционер не спрашивает у нас документы и даже не пытается рыться в гигантской сумке с фотоаппаратурой — целый день вместе с мэтром мы чувствуем себя как за каменной стеной и вхожи в любые двери. «Это что, у меня и в Кремле документы не проверяют. А однажды я даже в тюрьму прошел — у меня там знакомый сидел, и я как-то выпил и решил его навестить. И преспокойно прошел все КПП, всех охранников — прям до камер дошел, пока начальник тюрьмы об этом не узнал и не устроил всем разнос».

Серьезное бремя нашего знаменитого спутника — это необходимость каждые десять минут останавливаться и раздавать автографы. Как только Боярский входит на стадион, болельщики «Зенита» поднимают страшный шум, свистят, воют, машут шарфами и бегут брататься с Фаном Шляпой — не без помощи милиции ему дают перейти в ложе для прессы только через четверть часа, когда самый известный российский усач появится на экранах сотни мобильных телефонов, а маркер для подписи билетов совсем иссякнет.

«На Петровском стадионе-то поспокойней, там я среди болельщиков сижу, а тут как пуп на животе, — смущается артист. — Не люблю я этого ликования излишнего, это и меня нервирует, и зрителей озлоб*яет — мол, вон явился!» В этот день овация болельщиков оказалась для Боярского не единственным сюрпризом — еще с утра он очень удивлялся тому факту, что вся Москва завешана огромными афишами, анонсирующими его сольный концерт в клубе Ikra 9 марта.

За несколько часов до матча, по дороге в студию «Эха Москвы» Боярский ворчал: «Терпеть я не могу этот Международный женский день! Каждый год все спрашивают: “А как вы поздравили свою жену? А дочку?” А ведь это не я являюсь героем чьих-то мечтаний и олицетворением хороших мужских качеств, а те персонажи, которых я играл, — де Брильи, д’Артаньян, а на меня все это только проецируется. Я так считаю: чем человек мерзопакостней, тем он лучше может изобразить героя, которым бы хотел быть в жизни. Вот Достоевский, например, был довольно мерзким мужиком — а написал “Идиота”. Все от обратного идет: Владимиров (Игорь Владимиров, в то время главный режиссер театра Ленсовета. — Прим. ред.) специально давал недобрым актерам играть положительных персонажей, а добрякам — негодяев артист лучше видит со стороны, как ему надо играть. А Хилькевич (Георгий Юнгвальд-Хилькевич — режиссер всех частей киносаги о мушкетерах. — Прим. ред.), мне кажется, этого не понимал. Он купился на мой волосато-усато-задиристый внешний вид и подумал, что я очень благородный. Да ничего подобного! Сыграть такого героя я готов, но, конечно же, мне приятней играть Тартюфа!»

Роль пылкого гасконца стала для Боярского судьбоносной и фактически сделала его главным советским секс-символом — по крайней мере самым усатым. Боярский уже давно не снимался в больших фильмах, но в конце этого года на экраны выйдут две новые ленты с его участием — экранизация повести Гоголя «Тарас Бульба» и «Сокровища кардинала Мазарини», апокрифичное продолжение романов Дюма, написанное самим Хилькевичем. «Я долго отказывался сниматься в продолжении “Мушкетеров” и согласился только на том условии, что музыку к фильму будет писать Максим Дунаевский. И он сочинил три замечательные песни, я их потом, вероятно, буду исполнять на концертах. Вообще эта тенденция снимать продолжения мне не нравится — “Иронию судьбы” я еще понимаю, там совершенно другой фильм получился, а вот Дюма… Но наша хата с краю — по сюжету д’Артаньян и его друзья погибают в начале фильма, потом мы появляемся в виде духов, а главные роли играют наши потомки».

Уже оказавшись в прямом эфире, «главный джентльмен эпохи» узнает, что его позвали на «Эхо Москвы» не ради разговора о Восьмом марта, а чтобы обсудить строительство в Санкт-Петербурге башни офиса «Газпрома», которое Боярский публично одобрил. «Спрашивали, почему я лижу жопу правительству, — негодует актер после эфира. — А я действительно поддерживаю эту идею — у меня разве не может быть своего личного мнения? Мне нравится Путин, нравится Медведев — нравятся умные люди, мне есть с кем сравнить». В оппозиционных кругах Михаил Сергеевич действительно никогда не был замечен — с последним российским президентом он познакомился много лет назад, когда Путин работал первым заместителем питерского мэра Анатолия Собчака, с которым Боярский жил в одном доме. «Я тогда и не знал, что он Путин. Я помню, мне нравился там начальник охраны — здоро-оовый был такой, оружие посмотреть давал, интересно с ним было. А Путин незаметный совсем был — ну, думаю, Володя и Володя, ну и хорошо. Тем более что он младше меня. Мы вместе с ним на стадион ходили, дни рождения отмечали. А потом он раз — и в Москву, а потом еще выше, потом еще, а отношения не прекращались. Но я его на “ты” теперь уже не могу называть, хотя он этому и удивляется. На дне рождения его смешно получилось: все вставали и говорили речи типа “Позвольте от лица санкт-петербургских бизнесменов…”, “Уважаемый господин президент…” Я сидел и думал, что вот до меня сейчас очередь дойдет, и я скажу: “Володя, да расслабься ты — у тебя же праздник, пошли всех подальше”, — а ни **** не получилось. Открыл рот и говорю: “Владимир Владимирович, от лица актеров Санкт-Петербурга и всей интеллигенции разрешите поздравить…” Рабство вот это поперло! Но я потом прочитал, что Пушкин после визита к царю тоже говорил, что “из него вся подлость полезла”, и успокоился».

В седьмом часу вечера, вдоволь насвистевшись в честь победы «Зенита» и насквозь промерзнув, мы отправляемся на саундчек в клуб, и в машине разговор заходит о театральной карьере Боярского. «Я родился в артистической семье, но родители не хотели, чтобы я стал актером, и отдали меня в музыкальную школу. И это было очень правильно: мы жили в *********** районе, во дворе бывало всякое — заточки, ножи, девки, драки, грабежи… А мне приходилось каждый день далеко ездить в музыкальную школу при консерватории, там была более интеллигентная среда: никто не дрался, не курил, шутили по-светски. И это меня спасло, я не оступился, хотя мог. Вот друзья мои попадали в разные неприятные ситуации, знакомились с какими-то финскими девочками, и все — привет! Меня, кстати, в театр взяли не потому, что я ЛГИТМиК закончил, а потому, что петь умел. Парня, который играл на гитаре, призвали в армию и искали ему замену. Я пришел, говорю: “Сейчас сыграю вам Петруччо! Прочитаю из “Грозы” Островского!» На меня так смотрят устало — мол, ну а чего ты еще умеешь? Я взял гитаруначал “Ничего на свете лучше не-е-е-ету!” — и все, сразу решили Боярского принять!»

Михаил Боярский

Михаил Боярский
© Фото: Иван Куринной , www.rollingstone.ru

Сегодня Боярского нередко можно увидеть по телевизору, но в музыкальных программах вроде «Две звезды» он появляется чаще, чем показывают старые фильмы с его участием, — певческая карьера Михаила сложилась едва ли не удачней, чем актерская. «Теперь многие поют только ради того, чтобы иметь дополнительный доход. Раньше такой приработкой были кружки кинопропаганды — актеры ездили по клубам и показывали ролики со своим участием, рассказывали что-то. Я тоже стал ездить с роликами, а из зала кричат: “Кончай халтурить, пой давай!” И я стал петь, а потом и ролики убрал к чертовой матери, ну а репертуар сам собой сложился из того, что хочет зритель. А чего он на самом деле хочет — это загадка, конечно. Вот я, честно говоря, ненавижу песню “Зеленоглазое такси”, но если не спою на концерте — убьют. Она очень странно попала в мой репертуар: пришел в гости Олег Кваша и говорит, мол, давай новую песню покажу. И поет: “О-о-о-о…” Я смотрю — три минуты прошло, а песня еще не кончилась, пять, семь минут — а он все поет это “О-о-о-о!” Кваша говорит: “Давай завтра запишем? Там такая аранжировка будет!” Я отнекивался, мол, а может, не надо, но записал с одного дубля — и забыл про нее. А потом я получил за нее “Золотой граммофон” — вот черт знает, чего хочет зритель!»

Пока герой вечера пробует верхнее «фа», распеваясь в гримерке клуба, мы вспоминаем его старые роли и мюзикл «Мама», поставленный по мотивам сказки «Волк и семеро козлят», и Боярский тут же выдает куплет из своей партии Волка, причем на английском языке, а потом на румынском. Оказалось, что этот музыкальный фильм выходил не только на советские киноэкраны: «Это была адская работа, — вспоминает артист. — Мы по ночам сидели с Люсей Гурченко и учили какую-то абракадабру, ничего не понимая. Нас потом переозвучивали иностранные актеры, но артикуляцию надо было точно соблюдать. На английском выть было попроще, а румыны нахреначили такое либретто, что мы за голову хватались. Советская версия, кстати, получилась хуже других — для англичан мы снимали пять-шесть дублей, для румын — по три, а для нас совсем мало съемочного времени оставалось».

В англоязычной версии этот мюзикл получил название «Rock’N’Roll Wolf» — и, кажется, это имя как нельзя лучше подходит самому Боярскому. Любимый таксистами певец известен еще и как один из самых отчаянных битломанов среди отечественных селебрити (не считая представителей высших эшелонов власти). Боярский не только удостоился встречи с Полом Маккартни и его женой Хизер Миллз («если бы я тогда знал, что все обернется таким разводом, то я бы ее там же и придушил!»), но даже порывался поставить первую в СССР рок-оперу: «Я всем пытался привить любовь к The Beatles — уговаривал Гладкова написать что-то в их стиле, Алису Фрейндлих таскал на “Молоток” (было такое место в Питере, где музыканты тусовались), доканывал звукорежиссеров, Владимирову показывал фотографии Хендрикса, где он с грязными ногтями на унитазе сидит… Словом, меня тогда все принимали за какого-то сумасшедшего подонка, который пришел и всех учит своему рок‑н‑роллу. Но мне кое-что все-таки удалось сделать — для театральной постановки “Дульсинеи Тобосской” построили декорации, в которых должна была сидеть живая рок-группа с барабанами, но в последний момент музыканты отказались от этой затеи. А уже потом, через много лет, с этими идеями стал работать Марк Захаров». После пары телеинтервью и двух литров растворимого кофе Боярский появляется на сцене — от всех выступающих в «Икре» артистов его отличает не только пунктуальность выхода к зрителям, но и то, что почти все песни он исполняет под «минусовую» фонограмму. Впрочем, аудиторию, преимущественно состоящую из молодых людей, которые знакомы с песнями Боярского не по передачам Первого канала, а по роликам на YouTube, это абсолютно не смущает — люди оглушительно подпевают «Ланфрен-ланфра», протяжно воют пресловутое «Такси», истошно требуют «Динозавриков»… Не секрет, что появление Боярского в «Икре» воспринималось зрителями как удачный прикол промоутеров, но на самом концерте уже не до шуток — Боярский держит зал мертвой хваткой, его харизма буквально не позволяет выйти из зала, а из глубин памяти зрителей всплывают, казалось бы, давно забытые песни.

«Такое ощущение, что их всех выпустили с зоны, где только мои пластинки играют!», — удивляется артист, возвращаясь в гримерку. Он не сильно впечатлен таким радушным приемом — Боярского, кажется, вообще непросто удивить, — но определенно доволен вечером и с удовольствием кокетничает с официанткой, которая принесла ему кипу афиш на подпись. После концерта к Боярскому не зарастает народная тропа — менеджер приводит к Михаилу Сергеевичу вокалиста группы Brazzaville Дэвида Брауна, который тоже впечатлен песней «Green-Eyed Taxi» и хочет сделать ее кавер-версию; потом какие-то безвестные композиторы передают Боярскому диски со своими песнями. «У меня уже полная сумка этих дисков, — кивает певец на свой скромный багаж. — И дома целая гора, но в основном сплошная безвкусица. Музыкальный вкус дается не попочасами, а поцелуем Господа Бога — а он целуется очень редко. Я в Питере только одного такого человека знал — Витьку Резникова, царствие ему небесное. Есть у него песня, которую он в конце жизни написал, называется “Все пустое” — очень она мне в тему, вот ее я буду петь. Я вообще сейчас стараюсь минимизировать концерты, а то уже непонятно, зачем я это делаю, — по инерции получается. Мне бы роль хотелось большую, у хорошего режиссера».

Собираясь на вокзал, Боярский неожиданно мрачнеет и, уже прощаясь, говорит: «Вообще-то песни кое-какие есть. В принципе их можно сделать и выступать, но зачем? “Чтобы помнили” — это меня не устраивает. Зачем помнили-то? Можно пить и гулять, а можно трезвым ходить — а конец у всех один. Каждому человеку нужна страсть: или влюбленность, или алкоголизм, или рыбалка, или грибы — чтобы быть поглощенным этой страстью и не думать ни о чем. Вот тогда можно жить. А я сейчас в поиске. Футбол — это только временное утешение. Знаете, как писал Шопенгауэр? “Человек, который скучает, не достоин звания человека”. А вот я скучаю иногда».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно