• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Андрей Макаревич. В запой идут одни старики

30 Марта 2007 | Автор текста: Евгений Левкович и Павел Гриншпун
Андрей Макаревич. В запой идут одни старики
Андрей Макаревич

© Александр Гронский, www.rollingstone.ru

Мы заходим в ресторан, расположенный в здании бывшей билетной кассы перед главным входом в парк имени Горького. Макаревич уже там. Вокруг него суетятся пресс-атташе, фотограф, фоторедактор Rolling Stone Аня и официантка. На столе стоят две бутылки водки «Смак».

Павел Гриншпун: Значит, сегодня мы пьем вашу водку?
Евгений Левкович: А сколько стоит такая бутылка?

Андрей Макаревич: Недорогая. По-моему, в магазинах она стоит рублей сто тридцать.

Е.Л.: Интересно, какой у вас лично критерий хорошей водки?

А.М.: Водка вкусной не бывает. Самая вкусная водка — наименее противная. Она вкусна с закуской.

Е.Л.: А что вы пили до того, как познакомились с этой водкой?

А.М.: «Главспирттрест» пил. Как художник я клюю на стильные вещи. Она очень стильная. Сейчас, к сожалению, появилось много подделок, что говорит о популярности бренда. Мой приятель тут траванулся, купил в ларьке… Мы столько говорим о водке! Ребят, вы из какого журнала?

Е.Л.: Из алкогольного. Андрей, а чем вы посоветуете запивать?

А.М.: Запивают девочки. Мужчины закусывают. Я взял набор колбасок итальянских. Недобитые помещики закусывали супом. Днем горячий острый суп — это на самом деле очень хорошо.

П.Г.: Вот я и попробую. (Обращается к официантке.) Мне горячего острого супа!

А.М.: (Официантке.) Принесите закусочки, пожалуйста, которая, на ваш взгляд, под водку хороша.

П.Г.: Кстати, у вас нет предубеждений на тему, что нельзя наливать на весу?

А.М.: Чушь собачья. Примета начинает работать с того момента, как ты начинаешь сомневаться в том, действует она или нет.

По 50 грамм

Е.Л.: Андрей, у нас традиция: герой интервью должен сказать первый тост.

А.М.: За «битлов»! У меня еще свежи ощущения после Abbey Road (студия в Лондоне, где записывались The Beatles. — Прим. ред. RS). Только что оттуда, неделю всего здесь.

П.Г.: Что писали?

А.М.: Новый альбом писали. Причем не только записали, но и свели там же. Все от начала до конца было сделано в одном месте.

П.Г.: А там остались люди, которые еще помнят «битлов»?

А.М.: Да, Джефф Эмерик работает там до сих пор. В буфете - такая бабушка замечательная. То есть не бабушка, а пожилая женщина. Когда мы выставили отходняк в последний день, то напоили всю студию. Та женщина, кстати, вот этой же водочки с большим удовольствием махнула, потом что-то стала вспоминать. И вдруг сквозь общий разговор слышу, как она кому-то за столом рассказывает: «А самой лапочкой Хариссон был, я их вообще всех любила, но этот — такой скромный, такой застенчивый…» Абсолютно такая… как из школьного буфета.

П.Г.: А вы когда-нибудь встречались с кем-нибудь из The Beatles?

А.М.: Маккартни планировал зайти к нам на запись. Мы все на это надеялись, но тут грянул этот скандал с Хизер, и ему просто стало не до того.

Е.Л.: Я хотел вас давно спросить: вы все-таки диссидентом были?

А.М.: Мне очень не нравилась та система. Я терпеть не могу, когда мне мешают делать то, что я считаю нужным, поэтому система, естественно, вызывала противодействие с моей стороны.

Е.Л.: А вам действительно серьезно мешали? И что значит мешали? Вы же все равно выступали, вас знала вся страна.

А.М.: Давай выясним, как мы выступали, и чем это было чревато. А тем, что у тебя каждый день прослушивается телефон, причем по третьей ступени прослушки кагэбэшной. Когда ты снимаешь трубку, и пока он не снимет, соединения нет. А ему скучно, он пошел курить или писать, и ты ждешь, пока он снимет трубку. Потом ты слышишь его дыхание. Это неприятно. Дальше ты договариваешься о каком-то сейшне, приезжаешь туда, тащишь на себе аппарат, следом приезжают менты, всех вяжут, вырубают электричество, везут в кутузку и всю ночь выясняют, кто это организовал. Вот так мы выступали.

П.Г.: Но вы же вписывались в какие-то сборные пластинки, побеждали на фестивалях, работали в Росконцерте, синглы выходили какие-то.

А.М.: Была песня из фильма «Душа», потому что режиссер этого фильма, фантастический прохиндей Стефанович, обманным путем протащил нас на экран. Когда спохватились, было уже поздно, потому что кино снималось на государственные деньги, и просто так выкинуть в корзину уже почти снятый фильм было нельзя. Тогдашний директор «Мосфильма» на полном серьезе интересовался, нельзя ли каким-нибудь способом голову Макаревича из кадра убрать и подставить другую. Я не знаю, каким образом наша запись, которая была подпольно сделана в 1978 году, за неделю разлетелась по всей России. Как разлетался Галич, как разлетался Высоцкий, вопреки всему… Наверное, это нравилось большому количеству людей. Слава богу, что так случилось. Значит, то, что делали мы, кого-то больше интересовало, только и всего. Ничего, если мы еще по рюмашке?

П.Г.: Да, конечно! Что-то мы забыли о главном!

А.М.: Это я что-то забыл правило второго тоста. Это, конечно же, совершенное свинство. Когда пьешь водку, очень важен интервал между первой и второй рюмками. Потому что счастье наступает между второй и третьей. А для этого нужно, чтобы интервал между первой и второй был меньше двух минут. А я увлекся болтовней! Господа, вы совсем не едите. Вы экономите деньги своему журналу?

По 100 грамм

А.М.: Итак, второй тост (смотрит в сторону фоторедактора и пресс-атташе). За женщин, наверное. Простите, что сидя. С этого дивана очень неудобно вставать.

П.Г.: А вы не говорите развернутые тосты?

А.М.: Побывав несколько раз за столом в республиках Кавказа и Закавказья, я понял, что каждый должен заниматься своим делом.

П.Г.: Кстати, насчет республик Закавказья. В 1980 году вы заняли первое место на фестивале «Весенние ритмы» в Тбилиси.

А.М.: Да, по тем временам это было событие, сам фестиваль был фантастический. Он шел восемь дней, с утра до вечера, в нем участвовало сорок команд со всей страны.

П.Г.: А правда, что выступление группы “Аквариум” было невероятно провокационным? Зеленые бороды там, попытки содомии смычком?

А.М.: Дело в том, что Боря тогда играл в панка. Был у него такой период. Никаким панком он никогда, конечно, не был, но вот ему это нравилось. Просто совпало так. Если бы фестиваль случился на год раньше или на год позже, «Аквариум» приехал бы в совершенно ином образе — милейший полуакустический состав с виолончелью, флейтой и трехголосым пением. Уже после был Курехин с довольно жесткой музыкой, но все равно это был не панк. Потом, им страшно не повезло с аппаратурой. У организаторов аппаратуры не оказалось, все в день выступления сообща собирали.

П.Г.: Бари Алибасов мне говорил, что это был его аппарат.

А.М.: Это был его аппарат! У него в то время была роскошная команда «Интеграл». Они уже тогда понимали, что такое свет, что такое шоу. Они были клевые! Приехали с гастролей, привезли целый трейлер аппаратуры. И мы с ним на один день попали. Бари сказал: «Ради бога, конечно, играйте». Боря попал на какой-то другой день, и плохой звук вполне совпадал с концепцией панка. Вообще все это было довольно ужасно.

Е.Л.: А вы сами панк-музыку никогда не любили?

А.М.: И не люблю. Я вообще не люблю разрушение. Мне неинтересно разрушать. Я люблю что-то делать. И потом, ну вот Гаркуша… Какой он, к черту, панк? Он талантливый малый, странный, интересный, но никакой не панк. Мне не нравится бездарность, прячущаяся за концепцию.

По 150 грамм

П.Г.: Нужно выпить третью, чтобы наступило счастье!

А.М.: С наступающим вас опьянением!

П.Г.: Кстати, вот эта история противостояния московского и питерского рока, как она вам?

А.М.: Целиком выдумана журналистами.

П.Г.: Правда, что Майк Науменко вас сильно недолюбливал какое-то время, но потом вы подружились?

А.М.: Неправда. Мне не понравился Майк, когда я его впервые увидел, на концерте. Играл Борька, и пришел Майк. Борька был в то время такой эстетически-романтический, а Майк меня поразил. Он был очень мягкий и интеллигентный человек, подошел и сказал: «Извините, пожалуйста, если можно, я сейчас буду петь, вы реверберацию с голоса уберите и гитарку мою так немножко посуше сделайте, спасибо большое». И потом — тын, трям! Мне почему-то тогда казалось, что если человек такой, то он и в музыке должен быть такой — что, кстати, чушь собачья. Но меня обломала вот эта антиэстетика. Вот нарочно мимо нот, специально грязно. А потом мы с ним очень подружились, и я в эти дела въехал — кстати, с его подачи. Питер, надо сказать, был впереди Москвы вот в чем: они очень внимательно слушали правильную музыку, которая только-только появлялась, некоммерческую. Мало того, они еще очень внимательно слушали тексты, что по стихам Бори Гребенщикова и Майка молодого очень заметно.

Е.Л.: А вы принимали участие в записи песни Кинчева «Рок-н-ролл — это мы»? Ну где он всех русских рокеров вместе собрал?

А.М.: Участвовал. Костя Кинчев — последний романтик всей этой ушедшей эпохи. Я его просто по-человечески очень люблю, со всеми его заблуждениями. На Шевчука он обиделся… В принципе там бывает за что.

Е.Л.: Ну а зачем вы в этом участвовали?

А.М.: Костя меня попросил.

Е.Л.: И вы не смогли отказать, понимая при этом, что этот текст, который даже сложно назвать стихами, — просто какая-то личная обида?

А.М.: Ну почему? Во-первых, это не так уж бездарно написано, скажем так. Костя все-таки к слову серьезно относится. Косте все время хотелось крикнуть, что мы вместе и в этом есть колоссальная романтика. И это не мой проект, а его. Даже Боря Гребенщиков там спел. Который сам по себе гуляет в гораздо большей степени, чем мы.

Е.Л.: Самое интересное, что и Шевчук в итоге записался. Тоже спел строчку.

А.М.: Вот этого я не знал. Когда я писался, его еще там не было… Это удивительно, я позвоню Косте. Слушай, на самом деле, черт возьми, если не вдаваться в литературный анализ текста, все равно это милая затея — собрать мастодонтов, людей, которые действительно имели прямое отношение к тому, что Костя Кинчев считает русским роком.

П.Г.: А вы знаете, что не так давно Кинчев вместе с Шевчуком и с Романом Неумоевым из сибирской панк-группы «Инструкция по выживанию» были в гостях у митрополита Кирилла, который отвечает в патриархии за работу с молодежью? Какое у вас отношение к слиянию рок-музыки с православием?

А.М.: Термин «русский православный рокер» звучит довольно по-идиотски. Но, в конце концов, это личное дело каждого. Хочешь получить благословение митрополита, ну пойди да получи. Мне очень было неприятно, когда из встречи Бори Гребенщикова с Сурковым раздули лживую историю, потому что я-то знаю, как обстоят дела. «Боря продался! Боря пошел на поводу!» Чушь. Просто Сурков — нормальный парень совершенно. Он точно так же не любит мерзкую, низкокачественную попсу, которая все заполонила.Он задал один вопрос — можно ли что-то сделать, чтобы этот баланс как-то изменить в сторону нормальной музыки? Вот о чем шла речь.

Е.Л.: Я вот не уверен, что нужны такие компромиссы.

А.М.: Я пытаюсь понять, о каком компромиссе ты говоришь. К примеру, мне не нравится существующий режим. Я с ним борюсь. И благодаря моим усилиям происходит какая-то революция, режим меняется. Я что, сразу же должен начать бороться с новым режимом? А если он поменялся в ту сторону, о которой я и мечтать не мог? Меня сегодня гораздо больше вещей в жизни устраивает, чем в 1978 году.

Е.Л.: Но вам не кажется, что это абсолютно эгоистическая позиция? Я недавно, к примеру, встречался с Федором Бондарчуком, который говорил, что он будет всегда поддерживать Путина и «Единую Россию». Мол, период правления этих людей совпал с тем временем, когда он может спокойно заниматься своим делом.

А.М.: А я буду поддерживать Путина до того момента, пока его действия будут совпадать с моими представлениями о том, как должен действовать президент в той или иной ситуации. Если что-то пойдет не так, я перестану его поддерживать.

П.Г.: Андрей, а как же вся эта ситуация с грузинами? Ведь мы еще совсем недавно говорили о любимых вами кавказских тостах и тбилисском фестивале?

А.М.: Друзья мои, я не берусь сходу говорить о таких серьезных вещах. Саакашвили мне нравится гораздо меньше, чем Путин, скажу вам честно. А все, что происходит, — это реакция на его действия. Да, реакция бывает адекватной, а бывает неадекватной. Но все же ветер дует именно оттуда.

Е.Л.: Есть в нашей стране некоторое количество людей, которых можно называть интеллигенцией, хотя я и не знаю, что это такое…

А.М.: Ленин сказал, что говно!

Е.Л.: Тем не менее для моих родителей Андрей Макаревич — это человек, которого можно так назвать.

А.М.: Для тебя уже нет?

Е.Л.: Для меня? Нет, почему, и я могу…

А.М.: А что такое интеллигенция? Ну-ка, свое определение, быстро!

Е.Л.: Я определяю исключительно по глазам.

А.М.: Женский способ. Глаза обманывают. Я думаю, что все-таки это скорее критерий нравственный. Повторю еще раз — мир несовершенен. Помнишь три заповеди из «Колыбели для кошки» Воннегута? Дай мне силы изменить то, что я могу изменить, смирение принять то, что не могу изменить, и разум, чтобы отличить одно от другого. Человек, который перестает адекватно оценивать себя, свои возможности, свои размеры и свое предназначение, начинает выглядеть в лучшем случае смешно, в худшем — жалко. Иногда Шевчук оказывается в такой ситуации.

П.Г.: А как же любимый вами Джон Леннон?

А.М.: Джон Леннон, попав под обаяние очень непростой девушки из Японии и будучи человеком очень талантливым, очень нервным и очень слабым, совершенно потерял себя. Он превратился в подкаблучника и невротика. Он мне неинтересен в последние годы его жизни, я считаю, что на пластинке «Mother» тот Леннон, которого я любил, закончился. Я очень не люблю подкаблучников.

Е.Л.: А вам когда-нибудь кто-нибудь говорил, что, вот допустим, для него Макаревич на чем-то закончился? С тех пор, например, как он стал готовить?

А.М.: Меня это совершенно не интересует. На каждый чих не наздравствуешься. Я считаю, что я не потерял способности строго оценивать то, что я делаю. Мне этой оценки хватает, мне этого достаточно. Я не червонец, чтобы всем нравиться, и это глупая затея — понравиться всем.

П.Г.: Вывод какой-нибудь можно сделать из всего того, что вы сказали?

А.М.: Вывод какой? За все хорошее! Если коротко, это называется лехаим.

Все: Лехаим!

По 200 грамм

П.Г.: Мне лично очень интересна тема подкаблучности, которую вы сейчас подняли. Вам в жизни никогда не случалось попадать в подобную зависимость от женщины?

А.М.: Под чары женщины попасть можно, но не каждая женщина, что называется, захочет сразу взять удила, вожжи и начать рулить. Это же отдельная категория женщин. Кстати, в шоу-бизнесе очень распространенная. Нет, не было такого у меня и не будет. Потому что я на пятьдесят третьем году жизни себя достаточно хорошо знаю.

Е.Л.: А в вашем арсенале есть какие-то приемы, которые вы используете, когда хотите познакомиться с женщиной?

А.М.: Во-первых, я женат. Я чудовищно старомоден в этом смысле. Я могу жутко бл**овать, но только тогда, когда я не связан брачными узами. А когда связан, изменять — это ужасное неуважение к себе. Приходится кого-то обманывать, а я этого не люблю.

Е.Л.: А вы же много раз уже были женаты?

А.М.: Сейчас третий.

Е.Л.: Я хочу вернуться к музыке. Вы довольны своими музыкантами?

А.М.: Знаешь, нас ведь никто не заставляет находиться вместе.

Е.Л.: Вы имеете моральное право сказать: «Ребят, я не хочу больше с вами играть»?

А.М.: Это любой из музыкантов «Машины времени» может сказать в любой момент. Группа — это коллективный секс. Впятером вдули в одну дырку, понимаешь, да? Поэтому здесь дело не в количестве нот, ты можешь играть просто, можешь даже играть не очень ровно, но если все это происходит одновременно, случается чудо, случается энергетика, ради которой люди живьем и записываются. «Машина времени» этим и хороша, мы очень хорошо друг друга понимаем и чувствуем.

Е.Л.: Тем не менее звук «Машины времени» по большому счету не меняется уже лет тридцать.

А.М.: Знаешь, интересно, что вы скажете, когда услышите через пару месяцев нашу новую пластинку. Мы никогда в жизни не писались за границей, а тут — сразу в одной из лучших студий мира. Те молекулы, из которых там делается звук, они другие.

Е.Л.: А вам никогда не хотелось попробовать кардинально что-то изменить, может, даже каким-то насильственным путем?

А.М.: Для этого у меня есть «Оркестр креольского танго». А в «Машине» — нет.

Е.Л.: Вы не чувствуете уже какой-то неловкости, исполняя «Поворот» в 25-тысячный раз?

А.М.: Приведу пример. Человек приходит в храм и каждый день произносит одну и ту же молитву. Он не испытывает неловкости на пятнадцатом году? Я считаю, что живой концерт — это акт энергетический, где и музыка, и слова — лишь средство для того, чтобы поделиться или обменяться своим состоянием.

П.Г.: А давайте выпьем.

А.М.: Согласен. И знаете, за что выпьем? Просидев месяц в Англии, я себя поймал на том, что нас жутко обманывали. Нам говорили, что Лондон — город дождей, туманов и слякоти. Я увидел солнечный город. И даже если там иногда идет дождь, от него машины не делаются грязными. Это дождь, который умывает мостовые — и опять светит солнце. Говенная погода только над нами. Я нигде в мире не видел такого тяжелого неба, как над Москвой. Вот Розенбаум, например, уверен, что, пока Ленина не закопают, погода не изменится. Давай-те - за хорошую погоду!

По 250 грамм

Е.Л.: У вас в свое время было достаточно телевизионного времени. Мне интересно, почему интеллектуалы, которым есть чем поделиться и которые понимают, что на телевидении сейчас творится, делают программу о еде и подводном плавании?

А.М.: Во-первых, ни то ни другое мне не чуждо, а во-вторых, это было основной причиной, почему я ушел с экрана. Добровольно, между прочим. Ушел потому, что очень сильно разрослась вилка между тем, что интересно массовому зрителю, и тем, что интересно мне. Костя Эрнст, старый мой друг, давно мне говорит: «Андрюха, ты пойми, дружба дружбой, но табачок врозь. У нас дикая конкуренция. Со мной “Россия” борется и все остальные. И как только мы потеряем зрителя, его тут же подхватит другой канал».

Е.Л.: Мне непонятно, как может канал что-то потерять, когда в принципе в стране смотреть нечего, потому что в пятидесяти процентах регионов есть только «Первый канал» и «Россия».

А.М.: Как правило, интересуют вторые пятьдесят процентов, где есть не только «Первый канал». На телевидение возложена задача, с одной стороны, экономическая, с другой стороны, подозреваю, государственная. Держать внимание всего населения. И тут, с их точки зрения, все средства хороши. С моей точки зрения, это не так, не все. Поэтому я оттуда и ушел.

Е.Л.: Вам не кажется, что ситуация действительно жуткая?

А.М.: Я делаю передачу о музыке на «Маяке» и могу сказать, что по стране ее слушает огромное количество людей. Раз в неделю я выхожу в эфир на пятьдесят минут и просто рассказываю о музыкальных пьесах, которые произвели на меня впечатление.

П.Г.: А расскажите, какая у вас была юность? Я знаю, вы хипповали. Вас били когда-нибудь за длинные волосы?

А.М.: Пару раз. Один раз это было после нашего первого платного концерта в школе номер четыре, которая расположена где-то в конце Ленинского проспекта. Сейчас там богатые районы, а тогда были пустыри. И когда мы шли после выступления счастливые, с сорока рублями, неся в руках аппарат, какая-то урла налетела и нас досками просто так, для красоты жизни, побила. Это не было завязано ни на классовой, ни на музыкальной ненависти, а просто «вы наши — не наши».

П.Г.: А остальные составляющие этой жизни хипповской? Наркотики?

А.М.: Наркотиков тогда не было. Была трава, за которую вязали довольно здорово, не так, как сейчас. И трава на меня просто не действует, я от нее засыпаю. Я вижу, как люди вокруг радуются, а мне от нее хочется спать. Это индивидуальные вещи. Человек, например, от рюмки водки закосел, а я сейчас еще одну выпью.

По 300 грамм

Е.Л.: Андрей, можно я вам нескромный вопрос задам? Вот сейчас вы миллионер?

А.М.: Нет. Производство водки — это долгая игра. Если она начнет приносить прибыль года через два, будет хорошо. Это бешеные вложения.

П.Г.: А чем помимо водки вы еще занимаетесь?

А.М.: У меня есть телевизионная компания. В основном я деньги получаю на телевидении. Потому что мы производим много передач. Программа Сванидзе «Исторические хроники» — это мы делаем.

Е.Л.: А вы как человек, знакомый со всей этой кухней, можете сказать честно, действительно ли есть политическая цензура на телевидении?

А.М.: Я смогу сказать об этом честно, если сам с этим столкнусь. Если мне скажут — уберите имя Брежнева или Сталина из этой программы. Мне тут позвонил Ваня Ургант, говорит: «Слушай, я тут пошутил про Брежнева, вырезали шутку из “Смака”». Я говорю: «Ты что, с ума сошел?» Программа начинается и заканчивается с прибаутки, которую он придумывает. А придумывает он дико смешные фразы. Я звоню. Ну, не Косте, а начальнику нашего отдела. Говорю: «Слушай, что за ерунда?» У него такая же реакция, как у меня: «Ты что, обалдел?» Я говорю: «Не знаю, может, какая-то там девочка у вас перестаралась?» В России беда редактуры в том, что она идет не сверху, она идет изнутри.

Е.Л.: Подождите, редактура идет снизу, но программы-то закрывают не снизу. «Намедни» закрыли не снизу, канал ТВ-6 уничтожили не снизу.

А.М.: История закрытия «Намедни» мне известна досконально, и я не вправе вам чужие секреты разглашать, но, по моему убеждению, Парфенов был не совсем прав. По моему субъективному ощущению, у президента нашей страны есть такое пацанское качество на самом деле. Вот ты меня так? А я тебя вот так. На уровне личного, понимаешь? Может, я ошибаюсь. И, может быть, это президента недостойно. Но по-человечески я это понимаю.

Е.Л.: То есть вы поддерживаете президента и в этом?

А.М.: Скажи мне, пожалуйста, а ты видишь какую-то альтернативу Путину?

Е.Л.: Это очень неправильно, что мы все время голосуем исходя из того, что просто нет альтернативы.

А.М.: Ничего подобного. Ну хорошо, а если не за Путина, то за кого мы будем голосовать?

Е.Л.: Ну хотя бы против всех.

А.М.: Во-первых, я не считаю Путина врагом демократии, вот никак, понимаешь? При всей его любви к вертикали.

П.Г.: А как же вот эти сомнительные истории, которые в последнее время случаются, истории с этими отравлениями?

А.М.: Я буду готов это комментировать, если буду знать детали. А превращается это все в ля-ля на тему. «Я считаю, что его отравил Березовский». «А я считаю, что его отравил Путин». «Я считаю, что он отравил себя сам, потому что вез полоний для грязной бомбы». Это все сотрясание воздуха, ребята. Давайте каждый будет заниматься своим делом.

Е.Л.: У меня к вам последний вопрос, Андрей. Давайте сейчас на посошок выпьем, и я задам его.

А.М.: Давай. Она же стременная, она же забугорная, она чересседельная, она посошковая, она запаромная.

П.Г.: А почему запаромная?

А.М.: Одного моего приятеля принимали на Украине. Он уже знал, что будут посошковые, чересседельные и так далее. И рассчитал силы — типа, еще пять рюмок. Выпил их и сел в машину. А там был паром через речку. И пока он плыл через речку, те, кто его принимал, на джипах где-то объехали: «А теперь запаромная». Тут-то он и рухнул.

Е.Л.: А вы твердо знаете свою норму?

А.М.: Всегда чувствую. И знаю, что она необыкновенно варьируется. Я буквально позавчера выпивал с Борькой Гребенщиковым, которого считаю одним из лучших собутыльников. Я отыграл свой концерт, потом пришел в «Б2», посмотрел его концерт. Потом мы сели выпивать за его день рождения. Я уехал в пять утра, а Боря экстремально подходит к пьянству. Он может захотеть выпить мохито после водки, а потом хорошего вискаря, а потом шампанского, а потом опять водочки. И ни с одним другим человеком в компании это не пройдет, кончится летальным исходом. Я проспал два часа и проснулся здоровым человеком. Очень важно, с кем и по какому поводу.

По 350 грамм

Е.Л.: Так вот он — мой последний вопрос. Давно уже ходят слухи, что есть некий человек Фагот, у которого вы якобы несколько песен купили. То есть некоторые ваши песни — это не ваши песни на самом деле. Правда ли это и почему вы так заулыбались?

А.М.: В 1978-м, когда наши песни все уже слышали, а в лицо нас никто не знал, мы сидели на Тверской, около магазина «Российские вина», сейчас там какой-то бутик. Взяли бутылочку, в пакетик положили и на лавочке выпивали. Подошел парень и сказал: «Лав пипл, а вот вы, между прочим, пьете здесь, а я, между прочим, с Макаревичем знаком». «Очень интересно, — говорю, — ну-ка расскажи». Он отвечает: «Ты главного не знаешь. У Макара есть брат старший, засекреченный физик, работает в Черноголовке под землей, им по три года запрещено на свет выходить. Он пишет все тексты. А Макар только поет. А брат — у него другая фамилия — сказал: “Пой, я тебе разрешаю, я все равно засекречен”. Вот и про Фагота так же. Фагот написал пару текстов для группы «Воскресение», неплохих, кстати. Фамилия у Фагота — Бутусов, Сашка. Для «Машины времени» он ничего не писал.

П.Г.: А откуда такие слухи?

А.М.: А кто знает, откуда берутся слухи?

Е.Л.: То есть это неправда?

А.М.: Конечно, нет. Ты себе не представляешь, сколько приходит писем в Российское авторское общество, что кто-то в свое время сочинил песню «Наш дом»: «Макаревич нагло присвоил текст и музыку себе, в чем прошу его немедленно уличить посредством суда, а если надо, то и расстрела». Ну что, ребята? Еще по одной, и я пойду.

Андрей Макаревич

Альбом «Машины времени»

«Time Machine» в продаже с 1 марта 2007 года.

Rolling Stone № 32, февраль 2007.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно