• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Архив RS: Украл, выбил, в тюрьму: Боулинг с Эдди Мерфи, 2011

3 Апреля 2013 | Автор текста: Брайан Хайат
Архив RS: Украл, выбил, в тюрьму: Боулинг с Эдди Мерфи, 2011
Эдди Мерфи

© Марк Зелигер

Незабываемое впечатление — услышать, как Эдди Мерфи произносит «fuck» снова и снова. Немного найдется людей, у которых это слово выходит лучше, и здесь, в подвальном помещении особняка из камня и мрамора, который он выстроил на одном из холмов Беверли-Хиллз, оно звучит так часто, что и Шрек покраснеет. «Come on, motherfucker», — орет Мерфи, перекрывая «Hot Pants» Джеймса Брауна, ревущую из огромной стереосистемы.

Адресат ругательства — шар для боулинга, который стремительно летит по центру одной из двух полированных дорожек, оборудованных Мерфи здесь вместе с комнатой, уставленной игровыми автоматами, и залитым голубым светом «клубом», на оформление которого Мерфи вдохновило аналогичное помещение в доме его нового друга Бретта Ратнера. В углу над синтезатором висит культовая картина Эрни Барнса «Sugar Shack», та самая, которую можно увидеть на обложке альбома Марвина Гея «I Want You» и в заставке к ситкому «Добрые времена». Здесь, разумеется, подлинник.

Мяч Эдди скатывается вбок, оставляя пару кеглей нетронутыми. Мерфи поднимает руки в гротескной агонии: «Жопа!» Мультяшные кегли появляются на табло с надписью «Эдди» (другое табло он заботливо озаглавил «Брайан»). Когда я проигрываю второй раз подряд, Мерфи (дважды набравший 156 очков), начинает громко подпевать музыке, а затем пускается в танец, вихляя бедрами и выдавая свою версию фирменной брауновской «Unh!» в стиле «Saturday Night Live».

Сразу становится понятно, что даже в пятьдесят лет, после долгой череды ролей, которые сам актер описывает как «семейная байда и чуваки в костюмах c идеальными прическами», искра творческого безумия в нем не затухла. Роль прожженного воришки в последнем фильме Мерфи, «Как украсть небоскреб» (режиссер — Бретт Ратнер), это подтверждает в полной мере: на пробном показе зрители заревели, стоило только его персонажу сказать «Заткнись, стерва!». «Я уже сто лет не играл уличного парня, чувака из рабочего класса, синего воротничка, — говорит Эдди. — Так что все, наверное, думают: «Вау, а я и не помнил, что он умеет так делать».

Когда я прихожу к Мерфи снова, он сидит на плетеном диванчике напротив огромного телевизора на затененной веранде своего дома. Актер кажется замкнутым и настороженным, его глаза защищены солнечными очками в черной оправе. У входа на полках стоят фотографии его детей, рядом стойка с разнообразными наградами, и среди прочего — фотографии Мерфи с Мухамедом Али и Бараком Обамой, причем президент выглядит гораздо более возбужденным от встречи с Мерфи, чем Мерфи — от встречи с президентом.

Это первое большое печатное интервью Эдди за много лет, так что его волнение объяснимо. Он полушутя рассказывает, что когда позировал для своей последней журнальной обложки, на его улыбающуюся физиономию поместили заголовок «Эдди не дерьмо!». На комике серая футболка с логотипом LiveStrong, черные джинсы, часы, усыпанные бриллиантами, и кольцо с бриллиантом размером с шар для гольфа. Сначала Мерфи был одет в ботинки из полированной черной кожи, но потом переобулся в блестящие кроссовки, чтобы играть в боулинг. Потом мы какое-то время просто сидим перед телевизором. Мерфи потягивает содовую Dr. Brown; мы смотрим прямой репортаж с суда над Конрадом Мюрреем (врач Майкла Джексона, обвиняемый в непредумышленном убийстве певца, — прим. RS), затем несколько минут «Казино» («По-моему, там ужасно смешно, когда Пеши врезал Риклсу телефоном»), серию «Добрых времен». Мерфи немедленно вспоминает сюжет: это та из них, где герои думают что мясной рулет старой леди сделан из собачьих консервов. «Тогда все было проще», — вздыхает Эдди, когда звучит закадровый смех.

Все телевизоры в доме Мерфи подсоединены к его архиву DVD, который он, кажется, помнит наизусть. В течение дня актер многое успевает мне показать: парочку выступлений Слая Стоуна, включая то, где он джемовал с Ричардом Прайором, игравшим на барабанах; съемку сета самого Мерфи и его первосортной фанк-группы на фестивале в Монтре; выпуск «Soul Train» с Джо Тексом (и Мерфи, пародирующим его «I Gotcha» как «песню об изнасиловании»), фальшивый трейлер, сделанный Ратнером к задуманному псевдодокуметальному фильму «Соул Соул Соул», с Мерфи в роли ветерана соула, постоянно жалующегося, что его идеи присваивают себе другие певцы («Я не убивал кошку Берри Горди, — объясняет он. — Но я нанял человека убить ее, и Горди знает почему»).

После боулинга мы идем в маленькую гостиную, потревожив девушку Мерфи, которая смотрела «Энни Холл» на очередном огромном телевизоре, и сидим там почти все время, пока я беру интервью. На журнальном столике лежит фотоальбом «The Beatles: 365 дней», журнал Life с Джоном Ленноном на обложке и пара книжек об Элвисе Пресли. Мерфи не представляет меня своей девушке, но она улыбается и спрашивает: «Кто выиграл?» — «А ты как думаешь? — отрезает он, быстро добавляя: — Он держался молодцом». (Это неправда.) Мерфи берет электрогитару Paul Reed Smith — на такой же играет Карлос Сантана, — втыкает шнур в обтянутый твидом усилитель Fender и поет своим поразительным голосом отрывки песен Боба Марли, Майкла Джексона и Элвиса Пресли — в том числе кусочек из «The Way You Make Me Feel» Майкла в манере Элвиса — и только что написанную любовную песню своего авторства, импровизированную блюз-пародию («I’m a tooth chipper, a busted lipper, a badass kicker / And I deliver the punch, fight and fuck like no other»). Затем мы наконец начинаем разговаривать, Мерфи продолжает перебирать струны, солнце опускается за холмы за окном.

Эдди Мерфи в фильме «Девушки мечты»
Вы однажды отлично сказали про шоу-бизнес: «Здесь рождаются только однажды, а вот умирают по многу раз».

Я сказал это? Да, умирать в шоу-бизнесе действительно можно по многу раз. Но я снимаюсь уже так давно, что теперь моя работа для меня — одно целое. Фильм провалился, ну и что дальше? Фильм имел успех — опять-таки, и что? Ты начинаешь работу над следующим фильмом. Если я делаю что-то и это проваливается, — по крайней мере я знаю, что использовал свой шанс. Афроамериканским актерам приходится работать в очень маленьком пространстве, и я рад, что мне удалось хоть немного выйти за его пределы. Я мог бы снова и снова играть очередного Алекса Фоули (герой «Полицейского из Беверли-Хиллз»прим. RS) или Рэджи Хэммонда (герой «48 часов» — прим. RS). Но я не хотел делать одно и то же. Это естественно, что время от времени ты накалываешься и проигрываешь, таковы правила игры.

Когда после восьмидесятых вы столкнулись с первыми трудностями, люди бросились говорить, что ваша карьера закончена.

Надо помнить, что тогда еще не было хип-хопа, или он был еще совсем новинкой, и много лет я был козлом отпущения. Все, кто хотел выпустить пар, набрасывались на меня. Я огреб кучу дерьма совершенно несправедливо. Корни у этого всего, разумеется, были расистские. Если я кого-то раздражал, я тут же получал в ответ какой-нибудь бред типа: «Посмотрите на этого высокомерного ниггера — по-о-олный отстой!» (Смеется.) Ну и я, разумеется, не оставался в стороне. Я не был готов терпеть унижения: «Идите в жопу, отсосите, ублюдки!».

«Чокнутый профессор» был поворотным моментов в 1996 году. Как вы к нему пришли?

У меня уже была куча фильмов, не имевших успеха, люди говорили: «Эдди так себе комедийный актер», и я думал: «Так себе? Я вам покажу, вашу мать, на что я способен! Надо придумать что-нибудь такое, где я смогу сыграть совершенно разных персонажей». Каждые пять-шесть лет надо делать нечто, чтобы напоминать людям, что они тебя еще любят. Потом тебе предлагают кучу всего, потому что ты снялся в хите. Некоторые фильмы совершенно никудышные, но тебе за них предлагают столько, что ты просто не можешь сказать «нет». Это тут постоянно происходит. Проблема только в том, что когда снимаешься в идиотских фильмах ради денег, по телеку потом будут вечность показывать какой-нибудь твой хороший фильм, и сразу же за ним это дерьмо.

Сейчас вы согласились бы на плохой фильм за деньги?
«Я не продаюсь направо и налево, как раньше. Я не думаю о деньгах. Но все же я из Бруклина, так что через несколько месяцев вы увидите меня на пресс-конференции: «Да, мы снимаем «Святоша-2».»

Сегодня убедить меня было бы сложнее. Я не продаюсь направо и налево, как раньше. Я не думаю о деньгах. Но все же я из Бруклина, так что через несколько месяцев вы увидите меня на пресс-конференции: «Да, мы снимаем «Святоша-2». Не могу дождаться, когда фильм выйдет, это настоящие «американские горки», это фильм о триумфе человеческого духа! Еще тогда, когда мы работали над первым «Святошей», я знал, что у нас получится что-то необычное. (Смеется.)

Прямо перед «Чокнутым профессором» вы снялись в «Вампире в Бруклине» Уэса Крейвена. Как это вышло?

Чтобы снять «Чокнутого», надо было покончить с моим контрактом с Paramount, а для этого надо было сняться в «Вампире». Ты знаешь, что прикончило этот фильм? Парик. Я появлялся на экране с локонами, и люди говорили: «Фу, проваливай отсюда! Что это за ************ (Смеется.) Все дело в деталях. Моя младшая дочка Белла, ей было восемь, и она не видела «Золотого мальчика» (фильм с Эдди Мерфи 1986 года — прим. RS) сказала: «Ты что, все время будешь ходить в этой шапке?» Я говорю: «Ну да...» А она: «Я не могу смотреть этот фильм, эта шапка ужасная!» (Смеется.)

Что бы двадцатилетний Эдди подумал о всех тех семейных фильмах, в которых вы снялись?

Ты хочешь сказать, что я в двадцать семь не понял бы, что я делаю в «Докторе Дуллитле»? Не думаю. Со «Шреком» тоже все было окей. Но знаете, и 27-летний и 48-летний Эдди не понимают, как меня занесло в «Вообразите себе это». Фильм не имел никакого шанса на успех — там были только я, эта маленькая девочка и одеяло.

То есть, с семейным кино пока покончено?

Да, я не думаю, что буду сниматься в таких фильмах в ближайшее время. Мне это сейчас не интересно. Я пытаюсь делать какие-то менее прямолинейные вещи. И сейчас я хочу делать только то, что действительно хочется, потому что если что, — мне вполне неплохо и тут, я могу играть весь день на гитаре. Я теперь всем говорю, что я живу в свое удовольствие и изредка решаю где-нибудь сняться, чтобы не было совсем скучно.

Ваша изначальная идея для «Как украсть небоскреб» разительно отличалась от того, что получилось в итоге: блестящий черный актерский состав изображает неумелых воришек, которые пытаются ограбить Trump Tower.

Да, я хотел, чтобы там были все самые лучшие комедийные актеры: я, Крис Такер, Дэйв Шапель, Крис Рок, Мартин Лоуренс и Трэйси Морган — и мы бы сделали фильм все вместе, как это было с «Ночами Гарлема». У меня есть идея, которую я называю «Отвязные выходные Джамала, Тайрела, Омара, Брика и Майкла» — это о группе ребят, которые собираются посмотреть боксерский матч, но по дороге туда их похищают инопланетяне. Я сейчас работаю над сценарием.

Неожиданно, что вы согласились вести церемонию вручения «Оскаров» в следующем году: это для вас совершенно нехарактерно, люди привыкли видеть в вас отшельника.

Да ну, я часто выбираюсь куда-нибудь. Но я не хожу на голливудские вечеринки. Я уже большой, где же мне быть, как не дома? Сейчас, как только выезжаешь за ограду, — ты уже в опасности. Все эти штуки — например телефоны со встроенной камерой, — эта фигня разрушила наш мир. Теперь, куда бы ты ни пошел, тебя фотографируют. Если б я ходил по клубам, они бы говорили: «Посмотрите на него, как ему не стыдно, ему уже пятьдесят, а он все по клубам ходит!». Затворники — мерзкие типы, они не стригут ногти, не моются. Я слишком тщеславен, чтобы быть затворником. Но я домосед, это точно. Мне пятьдесят, у меня прекрасный дом, что же мне еще делать, как не ************* тут? Здесь все проблемы отступают. Тут тихо, спокойно, и это мои будни. Я играю на гитаре, тусуюсь с моей девушкой. На этой неделе дети поехали к своей матери. Я отдыхаю, никакого стресса. После всех этих лет я доволен собой, и это круто. Мне приятно быть самим собой, я сберег немного деньжат, все здоровы, дети у меня красивые и умные, делают кучу разных вещей, все в порядке. Я стараюсь проводить жизнь так и время от времени делать что-нибудь прикольное.

Когда вы начали так себя чувствовать?

Лет десять назад я думал: «Я им всем еще покажу, они еще увидят!». Сейчас мне плевать, кто что думает.

Что помогло вам освободиться?

Это все возраст, приятель. В апреле мне исполнилось пятьдесят. Я знаю, что я работаю в бизнесе, где успех — исключение, а не правило. Никто уже ничего не скажет: даже если я кому-то не нравлюсь, всем придется считаться с тем, что я на плаву уже тридцать лет. Кажется, Сталлоне сказал: «Нельзя проработать в шоу-бизнесе двадцать пять лет, будучи полным дерьмом».

Вы читаете рецензии?

Я помню, когда вышел «Полицейский из Беверли-Хиллз», обзоры были ужасные. Тогда я прислушивался, переживал и поступал неправильно. Теперь я ни на что не обращаю внимания. Я уже двадцать лет не читаю газет. Я не пользуюсь компьютером. Надо фильтровать то, что впускаешь в себя.

Из-за этого не возникает чувство, что вы в вакууме?

Нет, я не чувствую, что я в вакууме. Я расслабляюсь, а по-настоящему важные вещи — про них и так услышишь. Меня достала как раз вся эта каждодневная ерунда. Я не смотрю ничего из этого. Я не знаю об этом. Меня раздражают компьютеры. Сидишь в комнате, каждый уткнулся в свой компьютер или айфон. У меня ничего этого нет.

Но телефон-то у вас, по крайней мере, есть?

Когда я развелся, я пошел на вечеринку и разговорился с какой-то девушкой. Потом я говорю: «Можно я запишу твой телефон?». Она говорит: «Окей». Я говорю: «Сейчас, только достану ручку и бумажку», а она говорит: «О, как это мило, ты хочешь по старинке». А я говорю: «Прости, ты о чем?». У всех появился телефон, так что теперь у меня тоже есть телефон, и я умею отправлять смс-ки и фото, но мне не нужно постоянно чатиться с кем-то. У меня нет ни малейшего желания регистрироваться в Facebook.

Были слухи, что вы будете играть в биографическом фильме о Ричарде Прайоре. Как вы думаете, он бы не возражал? В какой-то момент после «Ночей Гарлема» вы говорили, что у него на вас зуб.

Да нет, не зуб. Когда я появился на горизонте, Ричард почувствовал угрозу: «Мне нравится этот придурок, но он займет мое место». Ричарду пришлось пройти через это, но теперь у нас хорошие отношения. Я думаю, он бы хотел, чтобы я его сыграл. Мы просто встретились в тот момент, когда в Голливуд еще пропускали только по одному негру за раз.

Вы изменили эту ситуацию — и в течении нескольких лет хип-хоп стал доминирующей музыкой в Америке.

Я понимаю, это попахивает манией величия, но это то же самое, как когда-то появился Джеймс Дин и все осознали: «О, а ведь можно смотреть фильмы про подростков». Молодость, свежесть и улица — все эти вещи стали хип-хопом. Я воплотил все это в жизнь, и это стало основой всего, что появилось потом. Они даже не понимали, что на этом можно делать деньги.

Единственное, во что невозможно поверить сейчас, так это в то, с какими расисткими оскроблениями к вам обращался персонаж Ника Нолти в «48 часов».

(Голосом Ника Нолти:) «Я не понимаю, ты чего лыбишься, чернозадый?!». Знаете почему тогда это было смешно, а сейчас нет? То, чем я велик в кино — и опять-таки, я не хочу показаться человеком с манией величия, — это то, что я был первым черным актером, игравшим персонажа, который имел какое-то влияние в белом мире. Вот почему я стал таким популярным. Люди никогда этого раньше не видели. В «48 часах» это сработало: я был главный, я там всем заправлял, заставлял события развиваться. А если бы я был прикован к рулю и меня в лицо бы постоянно называли «чернозадым», даже тогда все бы подумали: «Так нехорошо!».

Многие хотели сделать «Полицейского из Беверли-Хиллз 4» — на какой стадии проект сейчас?

Нет, они его не сделают. Но я хочу сделать сериал с сыном Акселя Фоули, а Аксель будет главой полиции в Детройте. Я бы сделал пилотную серию, показал бы там и тут. Все сценарии к фильму были ужасные. Они все время вымучивали одно и то же. А если приходится что-то вымучивать, то не надо и браться. Это все время было перепевание старого. Все время какая-то фигня.

То есть, вы с сиквелами вообще покончили?

Даже если «Как украсть небоскреб» и будет хитом, зачем делать сиквел? Если бы я хотел снова поработать с Беном Стиллером или Бреттом Ратнером, я бы мог это сделать. Но зачем возвращаться назад и снова делать то же самое? Я и так чемпион по сиквелам, у меня их больше, чем у кого бы то ни было. Я со своей порцией продолжений справился, хватит.

Кстати, что случилось с вашим фирменным смехом?

Я не смеюсь теперь так, как-то не выходит. Странно менять что-то настолько бессознательное. Сначала я так смеялся от души; затем люди начали смеяться, потому что им казалось, что мой смех очень забавный, а потом я сам начал смеялся, потому что могу рассмешить людей. Потом это стало как-то странно. Ко мне подходили и говорили: «Покажи как ты смеешься»; или — ты смеешься, а кто-нибудь оборачивается и спрашивает: «Эдди?». И я перестал так смеяться.

Это правда, что в восьмидесятые вы сами писали диалоги для своего персонажа?

С самого начала я стремился к тому, чтобы диалоги звучали плавно, я сам их писал, чтобы они были естественными.

Вспоминается момент, когда копы подходят к Билли Рэю Валентину в «Поменяться местами», и ваш персонаж начинает говорить о Вьетнаме: трудно поверить, что все это было написано.

Да, это все было на бумаге. Это был фильм Джона Лэндиса — многие реплики выглядят как импровизация, но Джон требует с тебя больше, чем любой другой режиссер из всех, с которыми я работал. Он скажет тебе, как надо прочесть строчку; если тебе нужно проделать какой-то трюк, он тебе покажет. Он влезает во все, и в конце ты уже думаешь: «У, придурок!».

Вы ведь даже поссорились? Вы его схватили за горло на съемках «Поездки в Америку» — вы потом помирились?

Да, мы где-то месяц назад пообедали вместе. После «Поездки в Америку» мы еще делали несчастного «Полицейского из Беверли-Хиллз 3». Я к нему хорошо отношусь, мы вместе работали над отличными фильмами. Я редко когда остаюсь с кем-нибудь в плохих отношениях — либо мирюсь, либо прерываю всякие контакты. Я редко разрешаю чему-то плохому застаиваться.

С Уэсли Снайпсом в фильме «Поездка в Америку»
«Затворники — мерзкие типы, они не стригут ногти, не моются. Я слишком тщеславен, чтобы быть затворником. Но я домосед, это точно. Мне пятьдесят, у меня прекрасный дом, что же мне еще делать, как не ************* тут?»
У вас были какие-то размолвки с людьми из «Saturday Night Live»?

Да, у них были ко мне какие-то претензии, после того как я ушел оттуда. Они говорили про меня обидные вещи. Там был этот скетч Дэвида Спэйда (Спэйд показывал фотографию Мерфи времен «Вампира в Бруклине» и говорил: «Смотрите, дети, падающая звезда» — прим. RS). Я возмутился, это стало фольклором. Что меня разозлило тогда, так это то, что это была шутка о моей карьере. Одно дело — издеваться над каким-нибудь моим фильмом, но совсем другое — шутить по поводу моей карьеры. Я один из вас, чуваки. Сколько людей вышло из этого шоу, у кого-то не задалась карьера, и из всех них вы издеваетесь надо мной? И ты знаешь, каждая шутка ведь проходит через всех продюссеров, и в конце концов, я думаю, это был Лорн Майклс, или кто там, кто сказал: «Окей, давай, добей его». Я долго ужасно переживал из-за этого, но теперь уже нет, конечно. Я бы не хотел вернуться назад, но я не даю этой хрени оставаться со мной. Я видел Дэвида Спэйда четыре года назад. Крис Рок спросил меня, правда ли, что мы все еще терпеть друг друга не можем, и я сказал, что нет, я к нему нормально отношусь.

Вы по-прежнему самый успешный актер, вышедший из этого шоу.

Это только потому что Джон Белуши умер. Белуши — он как Спэнки из «Пострелят» (детский телесериал 1920–1940-х годов — прим. RS). Я тогда, выходит, Стайми, но что поделаешь. Буду Стайми. Если подумать: все эти люди, которые вышли из шоу — готов поспорить, что если посчитать общий доход участников «SNL», которые затем стали сниматься в кино — мой, Адама Сэндлера, Уилла Феррела, Майка Майерса, Билла Мюррея, Дэна Эйкройда, — это миллиардов пятнадцать! Ясное дело, это не совпадение, это шоу — Гарвард для комика. Когда попадаешь после этого в мир кино, пару лет чувствуешь себя как в замедленной съемке. Ты привыкаешь работать как сумасшедший в этой пароварке под давлением, а потом, попав в кино, часами сидишь в своем трейлере.

Вы говорили как-то о том, чтобы снова заняться стенд-апом — как бы это могло выглядеть теперь?

Если я когда-нибудь вернусь на сцену, у меня будет классное шоу для вас всех — полтора часа шуток и сорок минут выступления моей идиотской группы. Но вообще-то, я не знаю. Раньше, бывало, сидишь дома, потом скажешь что-нибудь смешное и думаешь: надо пойти в клуб, попробовать это на публике. Так и сейчас иногда бывает, но все это уже так далеко от меня. Я больше не тот парень в кожаном костюме. Самое сложное для комика теперь — найти свой голос.

Людям нравится этот парень в кожаном костюме, он хороший.

Да, это правда. Он как ребенок. Но пора кожаных костюмов прошла. По сути я все еще тот самый парень. Какой бы мускул не отвечал у меня за придумывание шуток, он по-прежнему работает — просто я больше не ношу кожаный костюм. Что круто, конечно, так это то, что когда бы ни заговорили о стенд-апе, обязательно упомянут меня среди всех этих ребят, таких как Ричард Прайор, Ленни Брюс, но я не стоял на сцене с двадцати семи лет — зачем начинать снова? Если взвесить все аргументы, у меня слишком много «против». Но если меня стукнет — я начну снова.

А почему вообще вы бросили стенд-ап?

Это перестало доставлять мне удовольствие. В начале мне это нравилось, а потом я стал сомневаться. Что бы я ни делал — это встречало сопротивление, негативную реакцию. Я подумал, что мне надо просто сниматься в кино. Я не обязан возиться с этим дерьмом. Куча времени прошла с тех пор. Глядишь, и бац: ты уже сто лет как не делал этого.

Если бы молодой Эдди Мерфи сейчас дебютировал на сцене, он бы не стал использовать слово «педик» так, как вы его тогда использовали?

О да, теперь полно запретов. Теперь если комики говорят что-нибудь обидное, они обязаны перед всеми извиняться. Интересно, как можно написать хоть что-нибудь или выступить в клубе, когда у всех видеокамеры, все все выкладывают в YouTube, и если скажешь что-нибудь обидное, приходится перед всеми извиняться? Как вообще можно хоть что-нибудь придумать в таких условиях?

Но ведь большая часть ваших шуток не была обидной. Начиная с грузовика с мороженым и старушки, падающей с лестницы: «О Господи Иисусе, помоги мне!».

Старушка, упавшая с лестницы! Да если б я это сделал сегодня, все старушки, которые когда-либо падали с лестницы, вышли бы на улицу. (Изображает старушку:) «Я упала с лестницы, и это было совсем не смешно! Я лежала там много часов! Это нехорошо, надо остановить его! (Грозит пальцем.) Нет, нет, нет!» (Смеется.)

Когда вы согласились вести церемонию вручения «Оскаров», многие восприняли это как возвращение к стенд-апу. Вы не чувствуете особой ответственности из-за этого?

Нет, совсем нет. Центром внимания в этот вечер буду вовсе не я, а те, кому вручают «Оскар», и главное, чтобы шоу прошло плавно. Там не будет ничего типа: «Леди и джентльмены, а теперь мой монолог про грузовик с мороженым в версии 2012 года. Откиньтесь на спинку кресла и получайте удовольствие! Итак, я хочу мороженого... А в заключение я хотел бы сказать, леди и джентльмены, я хотел бы сказать: Гуни-гу-гу! Благодарю за внимание!».

У вас уже есть какие-нибудь идеи для шуток?

Никаких. Надо сначала понять, какие фильмы номинируются. Когда я соглашался, я первым делом сказал: «Никаких больших идиотских музыкальных номеров». Но мы придумаем что-нибудь смешное. Я, наверное, должен надеть мой красный кожаный костюм.

Многие думали что вашу роль в «Девушках мечты» в свое время незаслуженно обошли.

Ну, вы знаете, Джеффри Катценберг однажды прекрасно сказал: «Выиграть «Оскар» — это скорее искусство, чем наука». С «Оскаром» всегда ведь учитывается куча факторов. Например, в тот год Алан Аркин прекрасно сыграл в «Маленькая мисс Счастье», и он был вполне достоин «Оскара». Он на виду уже много лет и ему за семьдесят. Я все это понимаю, и я не сержусь, я совершенно не был возмущен, я не сказал: «Что за фигня?».

Вы не вышли из зала?

Потом все говорили: «Он расстроен», а я отвечал, что я не расстроен. Я проиграл, но я был совершенно расслаблен. Я сидел рядом с папашей Бейонсе, и он наклоняется ко мне, эдак меня приобнимает и говорит (торжественным голосом): «У тебя еще будет другой шанс!» — а потом ты чувствуешь руку Спилберга у себя на плече, и он говорит: «Все в порядке, дружище». Потом мимо проходит Клинт Иствуд: «Эй, парень...». И я сказал себе: «Никаких сцен сегодня вечером». Я не стал разоряться, как та лиса в басне, что виноград кислый. Это еще одна причина, по которой я хотел вести шоу: чтобы показать им, что я не держу зла.

«Девушки мечты» — наверное, первый фильм, где вы всерьез выступаете в качестве музыканта.

Ну, я ведь никогда не переставал записывать музыку, я ее просто перестал выпускать. Потому что когда люди видят поющих актеров, им хочется послать их куда подальше, чтоб не лезли на полку с музыкой. Так и хочется сказать им: «Не лезьте вы со своим актерством сюда, оставайтесь на своей территории».

Вы когда-нибудь думали над тем, чтобы отдать свою песню другому исполнителю?

Был такой случай. Рафаэль Саадик — мой друг, и была одна песня, которая ему нравилась, он хотел ее записать. Это было бы так странно, это же моя вещь! Если бы он это спел и это был бы хит, а потом он сказал бы, что это написал Эдди Мерфи, они бы его просто послали куда подальше. Через сто лет, когда я давно уже помру, они это раскопают. Если ты был достаточно известен, они раскопают все про тебя, во всем захотят разобраться, найдут каждую бумажку, на которой ты калякал. Вся эта музыка записана. Так что, потом я не буду выглядеть как какой-то придурошный певец-актер, и они скажут: «А мы и не знали, чего стоит этот кретин, он и всякую другую фигню умел делать».

Когда вы снимались в «Девушках мечты», это заставило вас задуматься о том, что вам стоило бы заниматься более серьезным кино?

У меня есть несколько фильмов посложнее «Девушек мечты». «Девушки» кажутся неожиданностью только для тех, кто не следил за тем, что я делал в музыке и в других областях. Этот фильм казался сложным, но на самом деле мне вовсе не было сложно.

Про вас иногда говорят, что вы недостаточно подталкиваете себя к работе в более сложных фильмах. Правда ли это?

Я никогда не скажу себе: «Я хочу сыграть эту роль, потому что она сложная. Я могу с ней не справиться, и вот это-то меня и заводит». Легко им говорить, сидя в сторонке: «Они недостаточно себя подталкивают!» — да это просто смешно! Заставлять себя? У меня уже сложилась карьера, сейчас время отдыха. Я сказал свое слово в мире шоу-бизнеса.

Ваше детство было довольно спокойным — за исключением того периода, когда ваша мать заболела и вам пришлось жить в детском доме. Ваш брат Чарли описывает мисс Дженкинс, директрису, в совершенно диккенсовском ключе.

Чарли от нее доставалось, а мне нет, потому что я был маленький.

Он говорил, что она никому не разрешала смотреть ее телевизор. И вам тоже?

Нет, мисс Дженкинс говорила, что телевизор сломался, а поздно вечером мы слышали, как она смотрит «The Tonight Show», и говорили: «Телевизор работает, эта **** наврала!». Мы ругались как взрослые, ты мог услышать маленького ребенка, который говорил: «Этот ублюдок сказал мне...», или шестилетнего, произносящего: «Поцелуй меня в жопу!». Я помню, как я сказал, когда был еще совсем маленький: «Эта **** врет!». В те полтора года, которые мы провели у мисс Дженкинс, я был еще маленький, и было очень много всего плохого. Мои родители разошлись, когда мне было три, моя мама попала в больницу с туберкулезом, когда мне было четыре, и мы жили с мисс Дженкинс. Потом, сразу после того как нас забрали, отца убили. До восьми лет каждый год случалось что-то ужасное. Я думаю, что многие из этих переживаний сидят у меня глубоко внутри.

Чарли очень ярко написал об убийстве вашего отца. Он помнит больше, чем вы?

Я не знаю всего, что к этому привело. Я только приблизительно знаю, что случилось. Там что-то было с девушкой, но я так никогда и не узнал, что именно произошло.

У вас с Чарли было много общего?

Мы были до такой степени непохожи, что нас периодически спрашивали: «Вы правда братья? А я и не знал...». Чарли всегда водил дружбу с серьезными парнями, и даже сейчас он ультра-мачо: у него пиранья, питбуль, большие ножи, топоры, мачете. У него черный пояс по карате. Мне в школе многое сходило с рук, потому что все знали, что я его брат и никто не хотел со мной связываться. «Держись от Эдди подальше, а то его брат тебя убьет». Чарли был крутым парнем.

А ваш отчим положительно на вас влиял?

Да, очень.

Даже когда дело доходило до боксерских перчаток?

Ну, знаешь, до перчаток дело доходило только раз или два, не то чтобы он меня бил и оставлял лежать в синяках в углу. И потом, тогда совсем по другому относлись к воспитанию детей. У Джо Джексона, например, было десять детей! Да если у тебя десять детей в этом маленьком домишке, то просто необходимо надрать кому-нибудь задницу. Десять детей, и один из них расхаживает и ведет себя хрен знает как, конечно ты подумаешь: «Сейчас я кое-кому врежу». (Смеется.) Тогда все было совершенно по-другому.

Ваш старый монолог про то, как он приходит домой пьяный и вызывает вас на драку, — это правда?

Мы никогда не били его и не забирали у него деньги, но мой отчим порой приходил домой в таком виде. Когда я рассказывал о таком в монологах, я как будто слышал, как моя мама смеется. Даже когда я выступал в Мэдисон Сквер-Гарден и шутил над отчимом, я слышал, как моя мама смеется громче всех. На самом деле, это помогло ему перестать пить. Он смеялся и говорил: «Это я, значит, так вот говорю?» — «Да, ты так и говоришь».

Когда вам было шестнадцать и вы уже сочиняли комедийные монологи, вы говорили матери, что никогда не будете средним классом. Откуда это отношение?

Я помню, как говорил это. Я всегда говорил это, когда просил: «Мам, дай доллар», а она отвечала: «У меня нет денег», и тогда я говорил: «Никогда не буду средним классом!». Но ведь мы на самом деле и не были средним классом. Мы были просто рабочим классом, черной семьей простых работяг. Но мои родители так хорошо умели справляться с этим, что я думал, что мы средний класс, благослови их Боже.

Вы напоминаете своим детям о том, как вы росли?

Нет, я никогда пытаюсь ничего им этим доказать. Если я завожу речь о чем-то подобном, то обычно не с моими детьми, а с кем-нибудь другим.

Вы знали Майкла Джексона довольно близко. Его смерть была для вас трагедией? Это было так похоже на смерть Элвиса Пресли, которого вы всегда любили.

Майкл сидел на том же самом троне из раскаленного железа, что и Элвис, — троне главного поп-кумира. Как вам это объяснить? Это как будто ты не человек. У тебя все проблемы, возникающие у обычных людей, только помноженные на тысячу, вот как они себя чувствовали. Сумасшествие просто струилось вокруг них. Снаружи ты выглядишь так, как будто у тебя есть все, а внутри ты слаб. Майкл был первой знаменитостью, которая запрыгнула на холст и стала его частью: каждый момент его жизни проходил у всех на глазах. Кто может с этим жить?

С Иман и Майклом Джексоном на съемочной площадке клипа «Remember The Time»
Когда вы виделись в последний раз?

Последний раз я видел Майкла, когда строил этот дом, я сидел здесь на углу, и как-то вечером он зашел с Принцем, его сыном. Я думаю, Блэнкет был тогда еще младенцем, это был Блэнкет или Пэрис, и он пришел с ними, он был абсолютно спокоен. Приятно было видеть его таким. Тогда он был нормальным человеком. Майкл гораздо лучше осознавал реальность, чем можно было подумать. Он никогда не уходил по-настоящему в астрал, проблема была в наркотиках.

Вам приходилось когда-нибудь защищать свою любовь к Элвису перед афро-американцами, который считают, что он расист?

Миф об Элвисе, поддерживаемый в афро-американском сообществе гласит, что он заявил, что черные могут делать для него только две вещи: чистить его ботинки и покупать его пластинки. Он нравился людям, когда они были молоды, а потом они начинали говорить: «Я перестал его любить, потому что он сказал то-то», и приходилось их убеждать, что ничего подобного он не говорил! Сказать по правде, если копнуть поглубже, вернуться ко временам, когда все снимали на черно-белую пленку, — там все расисты. Возьмите каких угодно знаменитых людей, своих кумиров, — все они были в той или иной степени расистами, прямыми расистами, не принимавшими черных актеров в свои фильмы, и подобного рода дерьмом, но вы ими восхищаетесь, слушаете и смотрите их. Их нельзя обвинять в этом, такие были времена. Майкл, Элвис, битлы, Брюс Ли, Мохаммед Али, Боб Марли и Мэрилин Монро — у всех у них была какая-то фишка. Возьмите Брюса Ли и поставьте рядом тысячу азиатов — и ваш взгляд упадет именно на него. Мохаммед Али и толпа черных — и опять, вы сразу заметите его. Чем бы ни было это «что-то», его у них больше, чем у всех остальных.

Говорят, вы напились всего один раз в жизни. Это правда? Вы совсем не пьете?

Вечер, когда я выпил, случился после того, как я подрался с Джоном Лэндисом на съемках «Поездки в Америку». Я пришел домой, и Арсенио (Холл — прим. RS) напоил меня. Еще я напился как-то, когда у нас был медовый месяц, я тогда выпил три бокала шампанского... Меня не тошнит от алкоголя, я просто не могу пить. Вот поэтому я и выгляжу на тридцать пять, потому что не пью и живу без стрессов. Тебе сколько лет?

Тридцать семь.

Окей, вот поэтому я и выгляжу на тридцать восемь. «Этот парень просто волшебник».

«Мой поверенный все делает хорошо, он уже позаботился о том, чтобы, когда я состарюсь, никому бы не пришлось волноваться: «Да, чувак, ты знаешь, Эдди Мерфи помер, и никто не хочет платить за похороны, так что он лежит во дворе».
Никогда никаких наркотиков? Вы никогда не курили травку, ничего такого?

Я пробовал наркоту, но никогда не увлекался. Думаю, я попробовал травку не раньше двадцати девяти-тридцати лет.

Вы прошли через кокаин? Это когда-нибудь было частью вашей жизни?

Никогда, ни разу не прикасался к кокаину. Я его даже в руках не держал.

Это достижение для человека, все время тусившего с людьми из «SNL» и Риком Джеймсом.

Когда мне было восемнадцать, я сидел в блюз-баре с Белуши и Робином Уильямсом, и все баловались наркотой, но я сказал: «Нет». Время от времени я вспоминаю этот момент и думаю, что вот, я был с этими ребятами, тогда было легко попробовать, и как бы все изменилось. Если бы я попробовал наркотики, я бы подсел. Обо мне бы писали все газеты.

Страшно даже представить себе, во что бы это вылилось, если прибавить к этому ваш успех.

Не было бы никакого успеха. Все бы закончилось в восьмидесятые.

У Вуди Аллена есть высказывание, что лучше жить в своей собственной квартире, чем в сердцах и памяти друзей. Вас утешает, что что-то из того, что вы сделали, будет жить после вас?

(Смеется.) Обожаю Вуди Аллена. Разве это утешение? Все эти записи, фильмы, пластинки, документирование — всему этому ведь лет сто, не больше. Это, можно считать, совсем недавно началось. Бетховен и все эти засранцы, они ведь даже не могли послушать, что они там написали. Вы знаете, как было сложно найти какого-нибудь ублюдка с исправной скрипкой? А его музыка живет веками. Техника уже дошла до того, чтобы сохранить все это на века. Но по-настоящему все это пыль, все это недолговечно. Что бы ты ни делал, — кончится тем, что будешь пускать слюни и ходить под себя и даже не будешь помнить, что ты что-то сделал. Я смотрел документальный фильм про Рональда Рейгана, и это было просто полный абзац. Они рассказывали, как он пришел домой, а в руках у него игрушечный Белый дом, который он достал из аквариума, и он говорит: «Я не знаю, что я собирался с этой штукой делать, но я знаю, что это как-то связано со мной». Он даже не помнил, что был президентом. Не важно, что ты делаешь — все это обессмыслится. Через двести лет это все покроется пылью, через триста лет это вообще ничто, а через тысячу тебя, черт возьми, как будто и не было никогда. Но если тебе действительно, по-настоящему повезет, если ты действительно сделал что-то исключительное, может быть, ты продержишься чуть дольше.

Вам пришлось оплатить похороны Редда Фокса. Вас это не пугает, остаться вот так без гроша?

Нет, у меня никогда не было такого страха. Если кто-то меня обводил вокруг пальца, я шел на улицу, а не в суд, у меня были свои средства. Я не могу даже представить себе этого. Я работаю с одним и тем же человеком уже много лет: мой поверенный все делает хорошо, он уже позаботился о том, чтобы когда я состарюсь, никому бы не пришлось волноваться: «Да, чувак, ты знаешь, Эдди Мерфи помер, и никто не хочет платить за похороны, так что он лежит во дворе». Я отложил деньги на похороны. (Смеется.) На самом деле, на кремацию.

Со своими наследниками Уиллом Смитом и Джейми Фоксом
Правда? А почему?

Ну, быть похороненным — это как-то страшно, тебе не кажется? Ты в земле, на тебе камень, на камне твое имя, ты там внизу, разлагаешься... Бррр!

А как с точки зрения религии, что она говорит о кремации?

С точки зрения какой религии? Я был крещен католиком. Но я не хочу относить себя ни к какой религии. У меня просто близкие к христианству ценности и представления.

Раньше люди считали, что нельзя кремировать трупы, — потому что когда Христос придет снова, ты встанешь из могилы.

Ну, это вообще никакого смысла не имеет. Потому что ты же не можешь себе представить, как ты выглядишь в этой коробке! Ты выходишь, и, такой: «Господи, меня не кремировали, вот он я!». И выглядишь ты так себе, между прочим. (Смеется.) Тебе придется сказать ему, как тебя зовут. «Господи, это я, Эдди!» И Бог, такой: «Это еще кто?».

Как вы распорядились по поводу вашего праха?

В идеале я хотел бы, чтобы какая-нибудь красивая женщина развеяла мои останки. Будут говорить: «О, это так грустно...». Мне будет сто лет, и это будет какая-нибудь красивая девушка, и пока она развеивает прах, все будут шептаться: «Она чересчур молода, она не могла быть с ним». Выбросьте меня куда-нибудь в океан, и продолжайте веселиться.

(Прим. RS: После отставки Бретта Ратнера с поста продюсера церемонии вручения «Оскаров» Эдди Мерфи также отказался от участия в ней.)

Эдди Мерфи
Фильм «Как украсть небоскреб» уже на DVD.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно