• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Архив RS. Том Уэйтс: «Я понял, что хочу жить и умирать ради своей музыки», 1977

7 Декабря 2014 | Автор текста: Дэвид Макги
Архив RS. Том Уэйтс: «Я понял, что хочу жить и умирать ради своей музыки», 1977
Том Уэйтс

© www.tomwaits.com

«Я из тех парней, которые способны продать крысиное очко под видом обручального кольца». Том Уэйтс — привычно неопрятный, в грязном кепи, мятой белой рубашке, видавшем виды черном галстуке, потертой черной спортивной куртке, мешковатых черных джинсах и черных ковбойских сапогах, с неизменной сигаретой Viceroy, гордо зажатой между длинных пальцев, — окидывает взглядом набитый до отказа зал клуба Other End. Надо быть начеку. Внезапно его пальцы издают гулкий и ясный хруст. Глубокая затяжка Viceroy — и он начинает «Step Right Up», «разговорно-джазовую» вещицу с его нового альбома «Small Change». Это идеальная речевка уличного торговца («Это эффективно, / Это дефективно»), и к тому же весьма изощренный скэт.

Кривая ухмылка на лице Уэйтса как никогда уместна: он выступает на вечеринке для прессы, а собравшиеся журналисты, представители лейблов и прихлебaтели всех мастей в глазах Уэйтса и есть мелочные торговцы, с которыми его связывает давняя любовь-ненависть. Любовь — или, если хотите, сдержанное уважение — за то, что они обращают внимание слушателей на его творчество. Ненависть — лучшего слова не найти — за бесчисленные идиотские вопросы, которые ему задают, за безумные методы маркетинга и мерчандайзинга, превращающие, как утверждает Уэйтс, его альбомы в «продукты», которым суждено пылиться в магазинах на полках «Другое» и в ящиках, помеченных буквами «W-X-Y-Z».

В тусклом белом свете прожекторов Уэйтс набрасывает на плечо ремень потертой гитары. Его сопровождающая группа Nocturnal Emissions играет тихо, почти неслышно, а он терзает струны, играя то боем, то перебором, и поет печальную песню о старых приятелях, которые тоскуют по беззаботной юности, безнадежно призывают время не спешить и наконец смиряются с неизбежным. Когда песня заканчивается, Уэйтс принимает недовольный вид. Он театрально пошатывается, отходит от микрофона, снова приближается к нему, а потом выкрикивает: «Бармен! Музыкальный автомат! Кто-нибудь... Кто-нибудь... Бросьте четвертак, пусть он сыграет что-нибудь... Что-нибудь вроде... «Купидон, натяни тетиву / И выпусти стрелу...»

Хриплый голос Уэйтса раскрывает подспудную меланхолию в стандарте Сэма Кука. Положив аудиторию на лопатки, Том отправляет ее в нокаут, ловко переходя к «(Looking For) The Heart Of Saturday Night» — одной из самых изящных и трогательных песен о жестоком мифе вечной юности. Потом все быстро заканчивается. Вздохи и всхлипы сливаются с громом аплодисментов. Головы кивают, а глаза печально смотрят в стаканы. Сигаретный дым густеет. Взрослеть тяжело.

Том Уэйтс родился на заднем сиденьи такси, стоявшего около больницы в Помоне, штат Калифорния, 7 декабря 1949 года. Он рос, переезжая из города в город. Его отец преподавал испанский в старшей школе. Пытаясь с грехом пополам окончить школу («Все мои таланты проявились уже после»), Уэйтс обнаружил коллекцию грампластинок своих родителей: Перри Комо и Бинга Кросби, Портера и Гершвина, «I Get A Kick Out Of You» и «It’s Been A Long, Long Time». В 60-е калифорнийские тинейджеры танцевали под бит песен Брайана Уилсона о серфинге и тачках, а потом расслаблялись под кислотный рок из Сан-Франциско и лос-анджелесский фолк-рок.

Уэйтса все это не интересовало: «Меня не впечатляли Blue Cheer, и я нашел им альтернативу. Ну да, это был Бинг Кросби, и что с того?»

«У меня были довольно скромные амбиции, — вспоминает Уэйтс о тех днях, растянувшись на кровати в своем неопрятном номере отеля Chelsea — плохо освещенном, тошнотно-зеленом, заваленном журналами Penthouse, Screw и PleaZure, лежащими посреди гор сигаретных бычков. — Когда я только начинал, они ограничивались тем, чтобы работать в ресторане, а потом, может, вложиться в какое-нибудь заведение. Музыка была просто бесплатным источником радости. Я был завсегдатаем бара. Ни больше ни меньше».

Свобода и ночной город манили юного Уэйтса, и его захватил стиль жизни, располагавший к неожиданным поворотам судьбы и провокационным встречам. В итоге он получил работу швейцара в ныне закрывшемся лос-анджелесском клубе Heritage. «Я там слушал самую разную музыку, — вспоминает певец. — Все на свете: рок, джаз, фолк, смотря кто зайдет в бар. Как-то раз вечером я увидел на сцене какого-то местного парня, который играл свои песни. Не знаю почему, но тогда я понял, чего хочу в жизни: жить и умирать ради своей музыки. И однажды я наконец сам выступил там. А потом я начал записывать разговоры посетителей. Когда я собрал их вместе, то обнаружил, что в них слышна музыка».

Тогда он уже открыл для себя и впитал творчество Джека Керуака, Грегори Корсо, Аллена Гинсберга и других летописцев поколения битников, с которыми его часто сравнивают. Но, хотя он не отрицает их влияния, он упоминает об Ирвинге Берлине, Джонни Мерсере и Стивене Фостере, которые так же сильно, если не больше, повлияли на формирование его мира. К тому времени, когда он проходил прослушивание в клубе Troubadour в 1969 году, читал он «только меню и журналы». Среди слушателей в Troubadour тем вечером оказался Херб Коэн, менеджер Mothers Of Invention, Капитана Бифхарта и Линды Ронстадт. Коэн так впечатлился, что предложил молодому исполнителю — который в то время жил в своей машине — контракт. Эта неожиданная улыбка судьбы заставила Уэйтса пересмотреть приоритеты.

«Лезешь из кожи вон, чтобы что-нибудь ухватить, — говорит он, — набиваешь шишки снова и снова, становишься злым и безразличным, а потом вдруг кто-нибудь приходит и говорит: «Ладно, вот, возьми». И ты на это даже ответить ничего не можешь, остается только взять то, что ты всегда хотел, вместе с ответственностью. Это пугает».

Больше года Уэйтс оставался «на содержании» у Коэна, оттачивая свое поэтическое и музыкальное мастерство. В 1972 году он наконец подписал контракт с лейблом Asylum. Бывший участник Lovin’ Spoonful Джерри Йестер занял место продюсера и аранжировщика, и Уэйтс записал свой первый альбом «Closing Time» — невозмутимо спокойную пластинку, тихую мольбу о любви, одиночестве и душевном спокойствии. Одну из песен, «Ol’55», позже перепели Eagles, и она стала классической одой полетам по автостраде. Несмотря на то, что его заметили, «Closing Time» слишком быстро поднялся и упал в чартах.

Теперь Уэйтс гастролировал с трио, выступая в клубах. Сегодня он вспоминает об этом периоде с отвращением. «Это старая история. Индустрия всегда так поступает с начинающими музыкантами — выпускает тебя на публику и смотрит, что у тебя получится, — говорит он. — Я сам не понимал, что творю».

Последний кошмар он пережил, играя на разогреве у Mothers, зрители которых относились к Уэйтсу с невероятным презрением. Юнцы столпились у сцены, плевались, ругали Тома последними словами и показывали ему средний палец.

«Я стоял там и говорил: «Спасибо, спасибо. Рад, что вам понравилось. У меня есть много новых песен, которые я сегодня вам сыграю», — рассказывает Том. — А потом все покатилось к чертям, и я так и не смог уцепиться и вытащить все обратно наверх. Сейчас забавно об этом вспоминать, но бывали вечера, когда я думал: «Господи, мне и правда интересно этим заниматься?!»

Потом он вернулся в Лос-Анджелес для записи второго альбома «The Heart Of Saturday Night». Этот диск тоже был тепло встречен критиками и оказался более коммерчески успешным, чем первый, но все же недостаточно. Уэйтс начал играть с языком и внедрять свинг в аранжировки. Образы стали яркими и оригинальными. Он вырос как певец. Тоска никуда не исчезла, но ее немного сгладили беззаботно-веселая «Depot, Depot» и мощная «Diamonds On My Windshield», вдохновленная словесным джазом Кена Нордина, который Уэйтс стал включать в свои выступления. Боунс Хау, сменивший Йестера, улучшил продакшн.

В 1975 году в активе Уэйтса уже было два альбома и растущая аудитория, но он все еще играл на разогреве. Зарабатывая по сто пятьдесят долларов в неделю, он не мог содержать трио, и поэтому начал работать один. В июле того года они с Хау собрали квартет, пригласили зрителей в лос-анджелесскую студию Record Plant и записали живое выступление, которое стало двойным альбомом «Nighthawks At The Diner», первой неудачей Уэтса, по мнению критиков: слишком много болтовни, слишком мало песен. Но по сравнению с кошмарами, которые ждали его впереди, это был пустяк. Сначала была катастрофическая неделя концертов в шикарном клубе Reno Sweeney на Манхэттене, а потом выступление в Пассаике, штат Нью-Джерси, на разогреве у группы Poco, где ему снова пришлось столкнуться с враждебно настроенной публикой.

«Мне тогда все время хотелось блевать, — бормочет Уэйтс. — Выхожу на сцену в Reno, и меня прям воротит от роскоши вокруг. Вся эта гастрольная жизнь меня утомила. Я много путешествовал, жил в отелях, много пил и ел нездоровую пищу — слишком много. Этот стиль жизни существовал задолго до того, как появился я, и мне пришлось его перенять. Это неизбежно».

Вдобавок ко всем остальным проблемам, у Уэйтса появились трудности с написанием новых песен. «Не было личного пространства, — говорит он. — Все время кто-то дергает. Некогда сесть и спокойно поиграть на фортепиано, чтобы никто не мешал». А прошлой весной он столкнулся с вопиющей несправедливостью в Новом Орлеане, когда Роджер Макгуин, Джоан Баэз, Кинки Фридман и другие члены «Ревю Пердящего Гнома», как Уэйтс назвал тусовку Боба Дилана, заняли сцену в клубе Ballinjax как раз в тот момент, когда по расписанию должно было начаться выступление Уэйтса.

«Они забрались на сцену, когда я должен был выступать, и целый час там торчали, — рассказывает певец. — Меня никто даже не спросил. Я моргнуть не успел, а чертов Роджер Макгуин уже играл на гитаре и пел, и Джоан Баэз (sic!) и Кинки ему подпевали. Когда я поднялся на сцену, зрители были уже в ауте. Они оглядывались кругом и все такое. Мне не нужно было такое дерьмо — это мое шоу. К тому же я слишком налегал на выпивку».

Когда в мае Уэйтс улетел в Европу, у него уже была цветная фотография для обложки следующего альбома, но не было материала. Гастроли в Амстердаме, Копенгагене и Брюсселе оказались безрезультативными в творческом отношении. Но две недели, проведенные в Лондоне, стали ключевыми. Уэйтс нашел-таки время побыть в одиночестве, отгородился от внешнего мира и сочинил двадцать песен, одиннадцать из которых вошли в альбом «Small Change», метафорически описывающий тот жуткий год. Виски и сигареты взяли свое, и теперь его голос превратился в низкий рык — вроде Сатчмо, только невеселого, — который странным образом со временем начинает казаться выразительным и глубоким. Новые песни такие же изощренные, как и на «Saturday Night», но из них исчез оптимизм и представление о блистательной надежде, которую в себе таят ночь и дорога.

«Я многому учусь, — говорит Уэйтс об альбоме. — Песни, которые я сейчас пишу, меняют мой взгляд на вещи. Я становлюсь чуть более практичным, чуть более... циничным? Да, я уже не принимаю все за чистую монету, как раньше. Так что в этих песнях я развеял некоторые слухи, которым дал почву. Я старался кое-что себе доказать, ну, и выговориться. Взять «Step Right Up» — весь жаргон музыкальной индустрии точно такой же, как тот, что принят в ресторанах или бюро похоронных услуг. Так что, вместо того, чтобы разглагольствовать в журнале Scientific American об уязвимости американских граждан перед консюмеризмом, я написал «Step Right Up».

«Я сильно вложился в «Bad Liver And A Broken Heart», — продолжает он. — Попытался разобраться с этим сентиментально-коктейльным имиджем, который у меня сложился, с имиджем парня, который рыдает в свою кружку пива. В пьянчугах нет ничего смешного. Знаешь, я уже и сам начал верить, что пьянчуги — это что-то такое забавное и типично американское. Но в конце концов я сказал себе, что с этим надо завязывать. К тому же, когда говоришь о выпивке, то подкрепляешь слухи, которые ходят о тебе; а обо мне ходят слухи, что я алкоголик. Поэтому эта песня обращена ко мне самому в той же степени, что и к людям, которые слушают меня и думают, что они меня знают».

Недавно Уэйтс в очередной раз дал повод заподозрить его в антисоциальных наклонностях: музыканта и его друга Чака Вайса арестовали за «нарушение общественного спокойствия» в лос-анджелесской забегаловке Duke’s Tropicana Coffee Shop. Шериф утверждает, что Уэйтс и Вайс приняли сторону одного из посетителей в конфликте, случившемся у него с тремя офицерами полиции, одетыми в гражданскую одежду, и якобы сказали ему: «Чувак, мы разберемся с этими парнями», после чего обратились к полицейским: «Вы хотите подраться? Пойдем выйдем». «После того как полицейские вышли из заведения, — гласит отчет, — Вайс и Уэйтс приняли боевую позу, сжали кулаки и сказали: «Ну давайте». Тогда офицеры предъявили свои удостоверения и после внезапного быстрого движения Вайса к поясу, схватили его за руки. Оба подозреваемых были помещены под арест». По словам Уэйтса, полицейские задирали посетителей в Duke’s, и когда они с Вайсом вышли наружу, чтобы позвонить, копы выбежали за ними, выхватили пушки, бросили их на землю и заковали в наручники. Вайсу при этом заявили, что его арестовывают за «склонение к гомосексуальным связям и непристойное поведение в пьяном виде». На предварительном разбирательстве Уэйтс и Вайс не признали себя виновными и надеются поднять шерифа на смех в суде.

Я спрашиваю его, что для него важно в жизни, и Уэйтс садится на край кровати, нервно топает ногой и в сотый раз затягивается Viceroy. «Мне не так уж важны деньги, если не учитывать того, что я должен платить по счетам и кормить свое трио. Я хочу, чтобы меня уважали коллеги и чтобы мой старик думал, что я занимаюсь чем-то дельным. Это скорее что-то внутреннее: я просто пытаюсь сделать что-то достойное — то, чем я мог бы гордиться, пытаюсь создать что-то, чего до меня не существовало». Он делает глоток White Horse. « Желания и нужды у меня скромные, — говорит Уэйтс, живущий сейчас в занюханном голливудском мотеле Tropicana Motor Hotel. — Я не собираюсь скупать недвижимость, приобретать нефтяную скважину или становиться рантье».

Год назад Уэйтс заметил, что его больше волнует то, где он окажется через десять лет, чем через год. Смогли ли удовлетворение от выпуска «Small Change», перспектива первого тура в качестве хэдлайнера и эмоциональные перемены заставить его начать жить настоящим? «Да нет, не особенно. Я должен чего-то добиться, пока не кончились семидесятые. Скажу по секрету, что я очень круто вложился во все это дело, в свое развитие как сочинителя песен и все такое. Я не хочу становиться сбитым летчиком, еще не успев взлететь. С этим было бы тяжело жить. Да... Тяжело. Даже думать об этом не хочу, мужик. Пойдем лучше закажем пиццу».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно