" />

  • Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Mujuice о граффити, панке и строгих дизайнерских структурах

15 Апреля 2016 | Автор текста: Александр Кондуков
Mujuice о граффити, панке и строгих дизайнерских структурах

Mujuice


© Иван Кайдаш

В штабе промоутерской команды Stereotactic на Садовой-Каретной, где ведется подготовка к апрельскому концерту Mujuice, царит полумрак — нормальный рабочий полдень одного из самых успешных агентств города. Целеустремленность и ослепительная ясность — отличительная черта продюсерской группировки, которая благодаря обаянию своих лидеров сумела подчинить себе ряд алкогольных брендов, но при этом занимается и «чистым искусством». Например, концертом Романа «Муджуса» Литвинова, чье имя сразу же возникает, если речь заходит о современной русской электронике. Кого вы порекомендуете Жану-Мишелю Жарру, если речь зайдет об интересных русских артистах во время интервью? Конечно, 32-летнего Литвинова, худого пергидрольного блондина — человека с дизайнерским мышлением и сравнительно трезвой самооценкой. У барной стойки в Stereotactic он появляется с бумажным стаканчиком, наполненным зеленым чаем с молоком. До его концерта в YOTASPACE еще полтора месяца. 

Во второй половине нулевых повальное увлечение творчеством Литвинова — сначала его электронными проектами, а затем очищенными до микросхем рок-песнями — напоминало «стокгольмский синдром». В поисках подходящего человека, который мог бы символизировать «героя поколения», просвещенные жители России обнаружили внешне скромного аккуратного молодого человека, похожего на персонажа второго плана из «Людей Икс». То есть с крупными суперменскими чертами лица, но при этом очень худого и обладающего тихим нежным голосом. С тех пор Роман внешне практически не изменился — он все также готов прийти человечеству на помощь — только что вышел его новый «песенный» диск «Amore E Morte», а в конце февраля его ждет большой рок-клуб на улице Орджоникидзе, который должны до отказа заполнить те, кто еще верит в победу креативного класса нулевых. 

«Главная доминанта его детства - отсутствие некой генеральной линии и структуры, которую ему впоследствии предстояло обнаружить и прорисовать как человеку с дизайнерским складом ума»

«У меня дома было простое фортепиано, на нем играла мама, — рассказывает Роман о том, как начался его путь к созданию манифестов поколения. — Родители меня не заставляли на нем играть, но если совсем в раннем детстве у тебя дома есть инструмент, ты ведь можешь им воспользоваться». Литвинов вырос в центре Москвы на Большой Грузинской, однако едва ли сохранил ностальгическую привязанность к тому району. «Стоит слетать куда-нибудь на месяц, — говорит он, аккуратно устроившись на краешке дивана в переговорной, — и после возвращения не узнаешь ни Большую Грузинскую, ни «Аэропорт». Это обычно для Москвы, это в ее фирменном стиле, так и должно быть». Роман начал с фортепиано, но не играл гаммы, а конструировал «фортепианные песни». «Они записывались на аудио, но благополучно были утеряны в силу каких-то разных обстоятельств», — уточняет он. Литвинов явно гордится условиями своего развития, которое он определяет как субкультурное — он типичное дитя своей эпохи. Так получилось, что в 13 лет ему подарили электрогитару, ну а затем сильным впечатлением для него стали изучение языка в Англии и Лондон, один из самых рок-н-ролльных по духу городов мира. Главная доминанта его детства — отсутствие некой генеральной линии и структуры, которую ему впоследствии предстояло обнаружить и прорисовать как человеку с дизайнерским складом ума. 

Эйфорический электро-поп Mujuice «Возвращайся домой»

Mujuice, фото: Иван Кайдаш

«Панк для меня — это не отмороженность, это когда ты выбираешь какие-то неправильные, перпендикулярные методы. Это сбой первого, самого очевидного пути»

По словам музыканта, его семью можно отнести к «мифическому среднему классу». Получив гитару, Роман постоянно играл на ней ночами и записывал накопленный материал на кассеты. «Дома у меня звучало немало джаза — это от отца, — вспоминает Литвинов. — И какая-то европейская классика — это от мамы». Сам музыкант добавил кое-что от себя, прослушивая модную во времена «Станцию» — главный радиоканал страны, который знакомил Россию с электронными стилями всех направлений: от техно до трип-хопа. Надо сказать, что отголоски радиоформата тех лет можно обнаружить и в нынешних работах музыканта, которые и обеспечивают им уникальный и щемящий ностальгический эффект. Как будто это модная музыка конца 90-х, только не работы конкретного направления, а эдакая фантазия на тему всего звукового той тревожной и по-своему прекрасной эпохи. Конечно, Роман готов анализировать переломные моменты тех лет, поскольку речь идет о конструировании его образа. А он состоит из очень многих составляющих. 

«Мне кажется, что я рос настолько чудовищным, вселяющим ужасные страхи и не подающим ни на что надежд, что в отношениях с родителями у меня появился какой-то сложный ритм, — вспоминает он. — Например, в какой-то момент мне разрешали курить в комнате, а потом, уже в 17 лет, это вдруг стало нельзя, хотя до этого мне разве что «Дорожный патруль» запрещали смотреть». Роман полагает, что жизнь проблемного ребенка делится на блоки, и по мере взросления ограничителей в его жизни становилось больше. В какой-то момент семья потребовала от Литвинова даже создания некоего бизнес-плана по поводу того, чем он вообще собирается заниматься в жизни дальше. «Меня это, в общем, убедило, что я действительно не очень понимаю, как выстраивать все в своей жизни дальше», — с улыбкой заключает музыкант. 

Поскольку отец Литвинова был дизайнером, самой подходящей идеей было двинуться по семейной линии. Тем более что Роман рос в атмосфере, которую как раз можно назвать креативной — среди каталогов по дизайну и проектов, которые подталкивали к размышлениям о мире визуальной культуры. Основным направлением его жизни на какое-то время стал графический дизайн, которым он по-прежнему живо интересуется и сейчас.  

Оказываясь в разные годы жизни за границей, в частности в Лондоне, Роман обнаружил мощную консолидацию молодежи как класса — независимо от того, черными были люди или белыми, рейверами или рокерами. Молодежь виделась единым творческим классом, хотя внутри нее и существовали четко ограниченные по интересам группы. 

Литвинов вспоминает, что России сосуществование разных по духу групп творческих людей в едином поле, которое было характерно для той же Англии, воспринимали как социальный бардак и инструмент в управлении талантливыми людьми со стороны капиталистической системы. С другой стороны, это помогало избежать проблем идентификации в незнакомом пространстве. Например, Роман вспоминает, что вопрос о том, какую музыку ты слушаешь, в Англии возникнуть не мог, а в постсоветской России благодаря ему можно было обрести новых друзей или даже найти любовь.

«Тогда, как я сейчас понимаю, была такая волна консолидации молодежи, которая заново начинала быть открытой всему и всем — пусть это и оказалось для многих разочарованием, — говорит Роман. — Особенно когда становилось понятно, что ты не можешь быть товаром и не можешь продаваться. Может быть, твоя неконвертируемость — это вообще не твоя проблема. Тогда как-то не было привычки сначала рассуждать о том, что «Nevermind» группы Nirvana — это альбом со слишком закомпрессованным звуком, а уже только потом крутой диск с мощной продюсерской работой».  Либо ты участвуешь в сцене и теряешь некую индивидуальность, не обращая внимания на упреки, либо не участвуешь и наслаждаешься собой — картина мира характерная, кстати, и для современной России, запаздывающей в развитии относительно запада уже не на 3-4 года, а на десятилетие. Литвинова это не расстраивает — он верит в наш особый путь. 

Фото опубликовано Mujuice (@romalitvinov) Апр 1 2016 в 1:49 PDT

Роман Литвинов отлично разбирается в альтернативном роке и трезво оценивает тупик в его развитии. «Это действительно классная музыка, но ты не можешь ее использовать и с ней работать, потому что она чрезмерна, — говорит он. — И рано или поздно придется возвращаться к классике и простым схемам». Пребывание в Англии как раз и стало принципиальным моментом в понимании Романом происходящего вокруг. Он поварился в интернациональном студенческом котле, не имея возможности как-то проявить себя в творческом плане. Куда с большей теплотой он относится к своему следующему жизненному этапу, когда его к тому моменту выгнали из первой русской школы, и он попал во вторую, «на «Пушкинской». «Она была для детей, которые занимались искусством театра и балета, — вспоминает он. — Я ничем этим не занимался. Хотя и ходил два раза в неделю в художественную школу, чтобы готовиться к институту. Кстати, из обычной школы меня выгнали с формулировкой «Мы не можем идентифицировать тебя». Я не шучу, мне открытым текстом сказали: «Если бы ты был панк, мы бы поняли, если бы ты был гопотез, мы бы поняли, но мы не можем тебя классифицировать. Пожалуйста, уходи». 

Из советской школы Роман на сей раз попал в светскую. «Первый урок вообще был похож на то, что обычно ты видишь в фильмах, — рассказывает музыкант. — В плане каких-то ритуалов, где нужно войти и со всеми поздороваться». Однако ритуальная сторона дела и пребывание в системе советского образования мало влияли на районные связи Литвинова, который с 16 лет начал рисовать граффити в месте под названием «квадрат» — за школой на «Пушкинской». «Там было все как на хороших выставках, — смеется Роман. — Это была одна из самых важных в этом плане точек. Граффити — это ведь тоже очень классовая вещь. Ей занимаются люди, у которых есть для этого классовые предпосылки. За всеми этими работами на стенах часто стоит много хороших людей с прекрасным образованием». Литвинов рад тому обстоятельству, что ему удалось стать частью культуры русского граффити. «Сильно я не влипал, — говорит Роман относительно проблем с представителями закона, которые отслеживали деятельность уличных художников. — А там всякое происходило. Парадокс состоял в том, что основными двигателями этого движения были интеллигентные люди из хороших семей. Из той самой тонкой прослойки советского среднего класса, а также те, кто с ними смешивался». Криминально-интеллигентная среда, в которой происходил классовый симбиоз, казалась Роману очень внятным творческим пространством, которое укоренилось в городе и позволяло людям находить общий язык. В несколько искаженной форме все происходит и теперь, когда под эгидой алкогольных брендов организовываются мероприятия в традиции уличной культуры (с граффитчиками и представителями авангардной сцены), которые позволяют выйти в мэйнстрим той музыке и стилю, которые раньше казались альтернативными. 

В мире граффити, конечно, не обходилось и без реальных столкновений с представителями милиции и иных субкультур. «Было большое количество ребят, которые любили драться, — уточняет Литвинов. — Я не относился к их числу. У нас был очень разношерстный состав, поэтому каждый мог делать то, что умел лучше всего. Поэтому я, например, слушал хип-хоп и рисовал скетчи. С друзьями тех лет я до сих пор вижусь на каких-то мероприятиях, но я думаю, что наши пути уже в то время пошли по разным направлениям. Когда я пошел в институт и получил образование как дизайнер, как-то странно уже было граффити заниматься. Думаю, многие ребята меня уже не помнят».

Литвинов отмечает, что параллельно, конечно, существовали и поездки за грибами, и какая-то клубная культура, но он в большей степени воспринимал клубный мир по-своему — преимущественно через музыку лейбла Warp в плеере. И через трип-хоп и idm, в соответствии со сбитой логической последовательностью, которая, как кажется, характерна для него как для художника, начал приходить к идеалам простого и понятного в Москве техно, которое в нынешние времена уже выполняет роль эдакого коллективного комсомола. Если ты попадаешь на техно-вечеринку или признаешься в любви к этому стилю, с тобой все понятно без предъявления документов — ты простой и четкий парень, который знает, куда и зачем пришел. Это совсем не мир idm.

Роман соглашается, что техно стало для него и многих его современников спасением от эклектики. Кстати, именно техно он играл на разогреве Земфиры в Самаре и Уфе, задавая перпендикулярную звуковую схему порывистой гамме эмоций и желаний, которую транслировала ведущая артистка. В этом плане отслушать сет Mujuice для посетителей, прорвавшихся в зал сквозь очереди, было сродни очистительной акции, которая помогла бы сбросить с себя суету. Почти медицинская миссия от знатока своего дела.

Mujuice, фото: Иван Кайдаш

Для Литвинова структурирующим моментом в его жизни стало попадание в институт. «Дизайн и проектная дисциплина учат тебя работать не то чтобы с визуальной стороной вопроса, они имеют большее влияние на программирование в твоей голове некоей структурной сетки, — размышляет Роман. — И меняется отношение к логике, к продюсерской работе. В электронной музыке, которой я много занимался, это тоже очень сильно помогло. Я же еще и в рок-группе при этом играл параллельно». Литвинов вспоминает, что в группе он орал с гитарой в руках. Ну а что касается электронной музыки, то наложениями он занимался не с помощью компьютера, который тогда у него уже был, а переписывая с кассеты на кассету. «В институте я понял, что музыкой надо как-то серьезнее заниматься, — говорит он. — Более последовательно. Хотя мой первый диск, если честно, дает довольно дикие представления о том, куда я хотел идти». 

Вышло так, что структурное мышление, которое закладывалось в учеников проектного института, некоторым образом помогло фрагментировать не только сознание Литвинова-дизайнера, но и Литвинова-музыканта. «Дизайнеры, по сути, стоят на антимузыкальной позиции, — говорит Роман. — Она за форму, а не за эмоцию. Хотя я все равно реально очень странную музыку делаю и не менее странные делал проекты в том же институте». Роман рассказывает, что его основная проблема была в зацикленности на форме, а не на функциях. «Если мне не нравится плакат, зачем мне читать на него аннотацию, — выдает он. — Когда ты растешь среди хороших каталогов, ты легко вычислишь хорошую живопись. И в музыке почти точно так».  «У меня есть насчет электронной музыки свои заморочки, — рассказывает Литвинов. — Мне нравится техно в шесть утра, когда ты встаешь и смотришь на московский рассвет. Когда уже светло, но еще достаточно тихо. Вот для этой пары часов утром московское техно и делается. Такое даб-техно с какими-то шорохами и ощущениями побега. Русское техно было странной тусовкой. Там были очень милые люди, которые пытались в музыке выразить то, что нас на самом деле связывает. Это было не столько про химию, сколько про то, как субъект оказывается в городе и как он с этим справляется».

Роман считает, что он, как люди из его круга, поглотили слишком большое количество информации. И произошло это поглощение раньше, чем это было необходимо. «Когда модники стали делать кислотные вечеринки, нам это было уже совсем неинтересно», — заключает он и снова заказывает чай. 

Роман вспоминает, что сопутствующих музыкальному насыщению вещей в его жизни тоже было немало («все было как в фильмах»), но в принципе можно было бы и не участвовать в огромном количестве вечеринок. «Мы все очень долго синхронизировались, а когда все превратилось в какую-то внятную сцену, то получилось, что мы не можем ей в полной мере насладиться, — рассказывает о своих ощущениях музыкант. — Получился какой-то фундаментальный разрыв. Нам казалось, что нам нужны были еще более сильные эмоции». Литвинов вообще считает, что физические переживания к жизни художника имеют маленькое отношение. «Ты многое в жизни пытаешься освоить, — говорит он, — Но на самом деле физические ощущения — это очень редуцированная вещь. Она не может заряжать тебя энергией постоянно. Хотя пресса и книги убеждают, что ты мало пробовал».     Рост интереса к творчеству Литвинова пережил пиковую отметку, когда шесть лет назад вышел его «песенный» альбом «Downshifting». На излете была популярность LiveJournal, и погруженная в интернет Россия (которая имеет представление о существовании такого артиста как Mujuice) только открывала для себя новый язык общения в сетях, для которого подходили более короткие и емкие формы.

Афористичность песен Романа Литвинова, в которых кто-то улавливал продолжение традиций Виктора Цоя с его плакатными репликами, очень подходила для того, чтобы назвать музыканта одним из героев поколения с тотально дефрагментированным сознанием. Он мог помочь задать расслабленной и мутноватой в плане выражения своих эмоций молодежи десятых некую четкость и ясность. Чем черт не шутит? 

«Тогда вообще сдвиг в восприятии произошел, — рассказывает Литвинов. — С одной стороны, все в Интернете стало быстрее, а с другой — у людей, которые реагируют на все вокруг, появилось больше опыта. И ты уже начал понимать узор комментариев под каждой фигней, которая постится. Если первый комментарий будет отрицательный, то другой будет положительный, а третий попытается примирить первые два. И во всех остальных оценках, в том числе и творчества, появилась вот такая путаница. Эти комментарии ни к чему не ведут. И это классно. В том смысле, что ты в два счета можешь понять всю суть реакции на ту или иную проблему». Литвинов соглашается, что раньше человеческие отношения были тайной, а теперь обернулись суровой и безжалостной правдой. «Появилась роботичность во всех отношениях, — говорит он. — Мы становимся больше похожими на цифры и алгоритмы, чем на то, что мы раньше думали о человеке и том, как устроены человеческие отношения». Отчасти в перемене восприятия Литвинов и видит искаженность и странность своих текстов, которые напоминают сообщения, написанные транслитом в телефоне. 

«Я плохо пою и как поэт полный ноль, — говорит Литвинов. — Я не имею вообще никакого отношения к этой традиции творчества. Я занимаюсь художественным творчеством в музыке. Это не имеет отношения к поэзии». Русский язык, искаженный пользователями интернета, и яркий визуальный ряд будут в полной мере представлены посетителям клуба YOTASPACE 28 апреля.

Mujuice, фото: Иван Кайдаш

Наша вторая встреча с Романом назначена в промышленной части Пресни, которая переживает очередную волну джентрификации. Заводские помещения уступают место шоу-румам, кофейням и репетиционным пространствам, и именно здесь Литвинов и его музыканты будут обкатывать программу нового диска «Amore E Morte». Мы встречаемся в просторном холле, где на полную мощность звучит Элли Гулдинг, временами слышен истеричный женский смех, а улыбчивые кавказские парни варят кофе. Присаживаясь за столик, мы обсуждаем новую публику, которую неожиданно обнаружил на своих танцполах Литвинов, и концерты, оказавшие на него сильное впечатление. Реакция предсказуема — Романа интересуют радикальные музыканты, которые представляют шоу ритуального характера — например, матерые герои индустриального рока Swans и Psychic TV

«Я орал и играл на гитаре. И параллельно стал делать электронику, каким-то странным образом: типа, писал на кассету по очереди, хотя был компьютер, и непонятно, почему нельзя было все это делать на компьютере...»

«Сейчас в России, на самом деле, много хорошего, — говорит Роман, чей тихий голос едва перекрывает «Love Me Like You Do», — от андеграунд-техно какого-нибудь до специфических авангардных проектов вроде Glintshake. Есть какие-то герметичные комьюнити, но поскольку они растут, расстояние между этими комьюнити уменьшается. Потом люди взрослеют, у них постепенно теряется страх потери индивидуальности, они начинают коммуницировать друг с другом. Потому что это немного тинейджерская позиция, когда ты действуешь ото всех обособленно». Литвинов считает, что из всеобщего слияния музыкантов разных направлений в России и может вырасти какая-то обособленная сцена, в которой смешаются музыканты и звукотехники. «Как это может начаться? Часто все начинается с личной симпатии», — говорит он. 

Относительно перемен в своей музыке Роман тоже имеет структурную позицию — он не меняется «всем назло», а просто меняет ритм, вовлекая в него новый круг людей. «В Москве между тем же инди-роком и электронной музыкой было меньше общения, чем нужно было, — говорит он. — Главное, что все постепенно становятся друг с другом связаны. Сейчас многие имеют панк-корни. У всех в голове один и тот же набор — от авангардного джаза до какого-нибудь мат-кора. Поэтому нам проще всем общаться нормально. Мы знаем те панковские пределы, до которых мы можем дойти. Это вопрос культурного кода, а ритм, в котором этот код выдается, может быть разным. Никто же не будет анализировать, почему хаус стал в какой-то момент невыносим и захотелось пожестче и попроще. А потом попроще и пожестче надоедает». 

Фото опубликовано Mujuice (@romalitvinov) Мар 8 2016 в 1:12 PST

«Это большое путешествие, — говорит Роман. — У каждого разные интересы. Если кто-то рубится в каком-то узком сегменте, прекрасно. Но всем хочется прожить несколько жизней. Это невротизм, присущий нашему поколению». 
Когда Литвинов выступает живьем, он просит не использовать ничего кроме стробоскопа. Цветовая палитра тоже минималистична: условно один цвет из возможных трех. С его конструкторско-дизайнерской миссией все это живет в полной гармонии. Ничего лишнего — отчасти из-за подобной панковской концепции творчества в текстах песен Романа отсутствуют запятые. 

«Панк для меня — это не отмороженность, это когда ты выбираешь какие-то неправильные, перпендикулярные методы, — говорит он. — Это сбой первого, самого очевидного пути». В конце апреля соучаствовать новым экспериментам Литвинова будет трехтысячный рок-зал — это не самая большая аудитория, перед которой он играл, но и куда больше тех пятисот человек, перед которыми он, по его утверждению, чувствует себя наиболее комфортно. Так что на улице Орджоникидзе и Роман окажется в перпендикулярном своей привычной зоне комфорта положении. «Как диджей я играл на фестивалях перед десятками тысяч человек, — говорит музыкант. — Но в формате исполнения песен у меня, скажем так, менее захватнические амбиции. В зале ты можешь сталкиваться с более сильным давлением, если перед тобой стоят два человека, которые ждут от тебя чего-то определенного. Тебе что-то кричат снизу, но у меня свой план, так ведь?»   


Mujuice
Презентация альбома «Amore E Morte» состоится в клубе YOTASPACE 28 апреля.

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно