• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Кендрик Ламар о «HUMBLE.», Боно, Тэйлор Свифт и Манделе — Интервью RS

14 Августа 2017 | Автор текста: Брайан Хайат
Кендрик Ламар о «HUMBLE.», Боно, Тэйлор Свифт и Манделе — Интервью RS

Кендрик Ламар


© Марк Зелигер

В жизни Кендрика Ламара происходит многое, но едва ли вы об этом узнаете. За несколько часов до начала концерта в Далуте, штат Джорджия, билеты на который давно раскуплены, он расслабляется на диване в гримерке. В персиковом свитшоте, белых найках и с пластиковой чашкой зеленого сока в руках — «Капуста, яблоко, шпинат. Чертовски хорошо!» Эта смесь работает: у него уже есть поп-хит номер один «HUMBLE.», скоро выйдет видео с Рианной, над которым он долго работал, а впереди несколько десятков запланированных концертов.

Странные вещи продолжают происходить в 2017 году, и большая часть из них просто ужасна, но в этом аномальном списке есть одно приятное исключение. Один из самых перспективных молодых артистов и лучший рэпер своего поколения (а это только начало) внезапно стал одним из лучших. Достижение Ламара бескомпромиссно — он выпустил подряд три пластинки, каждая из которых стала классикой.

Его дебютный альбом на мэйджоре — «Good kid, m.A.A.d city» 2012 года — был яркой автобиографией, сосредоточенным вокруг рассказов о детстве в Комптоне, где многие из его друзей состояли в бандах, а полицейская травля была постоянным делом. Это было виртуозное разрушение романтики гангста-рэпа. Следующий альбом — вышедший в 2015 году «To Pimp a Butterfly» — живой и яркий, породил одну из самых важных песен десятилетия — гимн активистов Black Lives Matter «Alright». При этом пластинка не подарила миру ни одного успешного сингла, которые могли бы постоянно крутить на радио. На последнем альбоме Ламара «DAMN.», вышедшем в этом году, он сменил курс и сумел создать пластинку не только умную и концептуальную, но и очень хитовую.

Тридцатилетний Ламар доволен нынешним коммерческим успехом, но говорит, что это не является его целью: «Если я могу заставить одного человека — или 10 миллионов людей — почувствовать своего рода эйфорию от моей музыки, это другое дело».

Ты зачитываешь о подростковых мечтах «жить, как рэперы». Но при этом твоя собственная жизнь рэпера вполне спокойна. У тебя вообще есть вредные привычки на данный момент?

Мой самый большой недостаток — зависимость от того, что я делаю. Это становится недостатком тогда, когда я отталкиваю от себя людей, которые обо мне заботятся. Когда вы знаете, что меняете жизнь других, вы чувствуете себя выше остальных. Условно говоря, иногда вы так хотите произвести впечатление на незнакомца, что забываете о тех, кто находится рядом. Это недостаток.

А ты не думал, что тебе, может быть, стоило бы побольше веселиться?

У всех свои понятия о веселье. Мое веселье с алкоголем не связано. Иногда я пью, время от времени. Я люблю людей из своего района, тех, кто вышел из тюрьмы после пяти лет заключения, люблю смотреть на их лица, когда они едут в Нью-Йорк или выезжают за пределы страны. Вот это для меня веселье. Ты видишь, как их глаза загораются.

Люди к тебе относятся, как будто ты святой или монах. Это странно, наверное?

Но мои близкие знают, каков я на самом деле. В их распоряжении все версии.

Может, в тебе все-таки есть что-то монашеское?

Думаю, это идет из детства. Я был такой вещью в себе. До сих пор это во мне есть. Я всегда думаю. Я размышляю о настоящем и будущем.

 

Кендрик Ламар на обложке Rolling Stone. Фото: Mark Seliger 

 

В детстве было ощущение, что ты — особенный?

Ну об этом я только по рассказам моей семьи могу судить. Говорят, что я все время старался вести себя как мужчина. Иногда они меня называли «Man Man». Может, я убил себя как ребенка в их глазах — то есть они совершенно не ожидали, что я начну плакать, если вдруг себе сделаю больно. Такой расклад сразу научил меня ответственности, и в дальнейшем уже перед фанатами я тоже стал ее нести. В общем, я стал толстокожим — даже когда меня критиковали. Когда я впервые оказался в студии, руководитель лейбла Top Dawg сказал мне про материал: «Чувак, да это просто полное дерьмо». Другие на моем месте такого бы не пережили. Я же вернулся к микрофону, и стал еще усерднее.

Откуда вообще взялась эта зрелость?

Я все время терся со старшими, чувак. Когда мне было семь, я перехватывал мячи на футбольном поле у 14-летних. И я все время хотел общаться с теми, с кем проводили время мои старшие кузены. Но по росту я всегда был самым мелким (смеется). Все вокруг были больше, чем я, и старше тоже. Это позволило мне увидеть мир людей изнутри.

Ты говорил, что был единственным среди своих друзей, у кого был отец. В конце нового альбома звучит предположение, что это спасло тебе жизнь. Как так вышло?

Это научило меня (делает паузу) тому, как справляться с эмоциями. Лучше, чем мои ровесники. Когда вы видите, как дети делают вещи, которые окружающие считают опасными и вредными, это происходит из-за того, что они не знают, как справляться с эмоциями. Когда же у вас есть отец, он посмотрит на вас и скажет: «Что, черт возьми, ты делаешь?». И это ставит тебя на место. Ты сразу чувствуешь себя маленьким. Это привилегия. Моих сверстников матери и бабушки, возможно, учили любви и заботе, но не могли научить тому, чему научил меня отец.

Что может заставить вас потерять контроль?

Энергетические вампиры, или те, кто просто идет иной дорогой. Жизнь слишком коротка.

У тебя есть строчка «черт, я, наверное, тебя напугаю», а потом ты начинаешь перечислять «убийством, приговором, дилерами». Это про что все?

Не могу рассказывать об этом дерьме, не углубляясь в детали. Я просто говорю о том, что знаю, а это «убийства, приговоры, дилеры, ворье, грабители, мертвецы, искупление, грамотеи, мертвые отцы». Все это было в моей жизни на постоянной основе с рождения и до того момента, как мне исполнилось 21.

В этом есть доля трагизма, ведь ты стал свидетелем убийства, когда был ребенком. Насколько это на тебя давит во взрослом возрасте.

Знаешь, вместе с этим было много смешного, всяких чертовых вечеринок — в какой-то степени это блокирует дерьмо, которого я насмотрелся. Все самое прикольное связяно с моими дядями — они были настоящими веселыми шизиками. Мама тоже по-своему была смешная и чокнутая, и при этом она была очень любящей. Это победило негатив, помогло мне понять трагические обстоятельства, но не уйти от них.

Что тебя сейчас может рассмешить?

Черт, да все, что угодно. Абсолютно все. Вот этот парень тут (показывает на своего видеооператора). У него там такое под шляпой, что я всегда начинаю хохотать, как только он ее снимает. Я даже предположить не мог, что Бог способен создать такие волосы. Просто ужасное дерьмо (смеется). Я всегда считал, что у лучших комиков должно быть именно черное чувство юмора — чтобы победить боль и превратить ее в смех.

У тебя только несколько строчек про Трампа. Почему?

Это как бить мертвую лошадь. Мы знаем, кто он такой. Мы будем продолжать говорить об этом или же предпримем какие-то действия? Сейчас все уже банально устали обсуждать Трампа. Когда вы говорите о чем-то или ком-то совершенно несуразном, вы теряете энергию. Мое главное действие на этом альбом — «не говорить» о том, что сейчас происходит в мире и куда нас загнали. Говори за себя, обсуждай, что с тобой происходит. Вот с этого обычно и начинаются настоящие перемены.

На треке «Mortal Man» у тебя есть воображаемое интервью с Тупаком. Вы его спрашиваете, как ему удалось остаться чистеньким на фоне успеха. У тебя есть собственный рецепт?

Я понимаю, что все могло быть гораздо хуже. Мне есть, что вспомнить, я всегда к этому возвращаюсь — продукты по карточкам, жизнь на пособие, ситуация, когда тебя выгоняют из дома, потому что тебе нечем платить. Моя семья до сих пор переживает трудные времена, я должен о них всех заботиться. Я живу, как сейчас, только пять лет — с 2012 года. До этого я целых два десятилетия не имел представления, что будет дальше. И это чувство до сих пор во мне. Поэтому я не могу допустить, чтобы карьера сделала меня хуже как человека.

Барак Обама и Кендрик Ламар. Фото: The White House

 

На «ELEMENT.» ты забавно разделяешь «черных исполнителей и придурочных исполнителей». Придурочный — это какой?

Крутой вопрос. Как бы я определил придурочного исполнителя? Придурочный использует музыку других людей для самоутверждения. В данном случае я говорю о том, кто слишком слаб, чтобы подать собственный голос, кто пытается угнаться за успехом других людей. И при этом он бежит от самого себя. Поэтому в нашей игре все так жидко. Все не смогут стать Кендриком Ламаром. Я никого не заставляю читать рэп так, как я. Будьте собой. Это так просто. Я вижу множество хороших артистов, которые слишком зациклены на цифрах, которых достигают другие музыканты. Ведь это же убивает твою собственную креативность. И слушателя это тоже унижает, потому что в конечном счете песни пишутся уже не для нас. Это для тех, кто едет утром на работу, но на самом деле туда не хочет.

Нормально ли рэперу иметь литературного раба? Вот ты, например, писал для Доктора Дре.

Зависит от того, как ты себя поставишь. Я назвал себя лучшим рэпером. Я бы не смог так сказать, если бы у меня был литературный раб. Если ты артист другого плана и тебе на самом деле нет дела до того, чтобы стать лучшим, пусть будет так. Делай классную музыку. Но и титула тогда не будет.

Кроме того, про твоего литературного раба точно бы узнали и явно захотели бы с ним поработать.

(смеется) Ты абсолютно прав.

Насколько тяжело думать о собственной репутации каждый раз, когда ты открываешь свой рот? Как справиться с этой ответственностью?

Ну, это вызов, который помогает мне двигаться дальше. Смогу ли я себя переплюнуть? Смогу ли я придумать лучшую рифму, чем в прошлый раз? Это гонка. Если бы не это, я бы остановился после «Good Kid» — своего первого платинового альбома. Но посмотри на Джей-Зи (фыркает). Он миллиардер. Доктор Дре тот же. Джей-Зи все еще пишет, потому что это гонка — можешь ли ты создавать что-то новое или же ты уже просто продолжаешь что-то делать на автомате? Это вызов, брошенный самому себе.

Ты когда-нибудь переживал из-за того, что вдруг закончатся слова?

Нет, чувак. Не думаю об этом. Не думаю сейчас. Нет.

Кендрик на сцене. Фото: Psquared.

 

Как Боно оказался на треке «XXX.»?

Изначально мы планировали создать совершенно другую композицию. Он прислал ее, я добавил пару идей, мы не знали, куда это нас заведет. У меня очень кстати выходил альбом, так что я спросил его: «Йо, не окажешь ли мне честь использовать эту запись и эту идею? Я просто слышу, как все сводится воедино под 808-ой бит». Боно был готов.

То есть ты сожрал готовый трек, чтобы создать другой. Ты вроде так делаешь время от времени.

Я могу так делать. Это просто должно иметь смысл. В мире много замечательных записей и композиций, которые мир, вероятно, никогда не услышит, потому что они просто не звучали хорошо с точки зрения саунда. Независимо от того, насколько великим был человек, написавший их. Но у Боно более, чем достаточно мудрости и в музыке, и в жизни вообще. Я могу часами разговаривать с ним по телефону. Все, что он делает, помогает людям, вдохновляет.

Твоя поездка в Африку имела для тебя очень большое значение? Почему?

Просто мне казалось, что это как раз то место, к которому я принадлежу. Вот так. Ты постоянно слышишь о земле, а теперь стал достаточно взрослым для того, чтобы увидеть ее своими глазами. Это дало мне еще один взгляд на то, откуда я. Осознание того, что мы делаем в Комптоне, и насколько мир больше, чем просто Комптон, вернулось в студию вместе со мной. Было странно уйти и вернуться назад. Мы все говорили одно и то же: «Черт, мы собираемся вернуться в город. Это наш настоящий дом».

В ЮАР ты посетил тюрьму, в которой отбывал наказание Нельсон Мандела, так ведь?  

Мы сидели в его камере. Мы видели камни, которые им приходилось каждый день выкапывать. Это безумие. Вы словно чувствовали, как их духи говорят вам: «Возьмите частичку нашей истории себе». И это то, что я сделал. В «To Pimp a Butterfly» я говорю с ребятами из моего города с той мудростью, которую постиг.

О чем ты думал, когда находился в камере Манделы?

О том, насколько сильным был этот человек. Если бы вы только видели эту камеру! Они спали на полу — на холодном полу. И все же они были способны заставлять людей за пределами камеры внимать их послания, двигаться. Чтобы это делать, вам нужно быть сильной личностью.

 

Как появился трек «HUMBLE.»?

В начале был бит. Продюсер Майк Уилл переработал его. Все, о чем я думал, был Марли Марл и «The Symphony», ранний хип-хоп с его обманчивой простотой. А также о человеке, кто постоянно в движении находится. Этот бит отражает мое поколение сейчас. Первое, что пришло мне в голову, было «Be humble».

С кем ты говоришь в припеве? С самим собой?  

Да, так и есть. Со своим эго. Когда вы посмотрите на названия песен на этом альбоме, это все мои эмоции и мои портреты. Вот почему я записал такую песню, в которой я рассказываю, что мне на все плевать, и не надо со мной связываться. Но на самом деле я при этом смотрю в зеркало.

У тебя теперь есть «пластинка номер один», что говорит о том, что в каком-то роде ты стал поп-артистом.

Все становится сложнее, потому что у тебя есть альбом-хит, но при этом тебе все равно нужно сохранять целостность. Не все так могут переключаться — клик-клик (смеется). Ты читаешь безумный рэп, но при это твой альбом на первом месте. Клик-клик. Называй это, как хочешь. Пока исполнитель верен ремеслу хип-хопа и его культуре, все с ним будет нормально.

Песня «LOVE.» — это еще один вероятный хит и одна из самых поп-ориентированных вещей, который ты делал. У тебя есть отметка, после которой музыка по своей мягкости для тебя уже не подходит?

Мы назвали ее конфеткой. Есть конфетка, а есть попса. И вот тут тебе требуется хорошее чутье и невероятная команда, которая должна провести границу — где конфетка, а где попса. Это требует многолетнего опыта. Нужно пройти годы, создавая всякую чушь (смеется), после которых тебе станет понятно, что тебе на самом деле подходит. И еще понять то, в каких ситуациях тебе можно перейти собственные установленные границы и записать что-то веселое, оставаясь при этом самим собой.

Ты записывал когда-нибудь вещи, про которые думал: «Определенно хит номер один, но звучит пошловато — не буду это выпускать».

Да, конечно. Я иногда просто фристайлил, и из этого мог родиться большой хит. Но тут надо понимать, что нужно сохранять собственный брэнд, а поэтому для достижения того, чего я хочу, нужно долго и кропотливо работать.

Песни не попадают на диск, если не вписываются в его концепт?

Да, я много раз убирал. Меня интересует не хит сам по себе, а внутреннее содержимое работы. Я из этой эры, когда это было важно. Я не могу менять правила, просто стремясь к каким-то цифрам в стриме. Моя цель — все-таки иметь хорошие песни.

Насколько осознанно вы пытались сделать «DAMN.» более доступным альбомом, чем «Butterfly»?

Первоначальная цель состояла в том, чтобы создать гибрид моих первых двух коммерчески успешных альбомов. Мы сфокусировались на звуке, мелодиях, текстах. Это кусочки меня. Моя музыкальность управляла мной с четырех лет. Так что любая моя песня — это часть меня и то, а следовательно, все должно быть на высшем уровне. От «To Pimp a Butterfly» до «DAMN.» — если бы что-то было исполнено не должным образом, альбом можно было сжечь. Поэтому я должен быть предельно органичен и в темах, и во всем остальном. Слушая каждую песню, люди должны понимать, что это — именно я.

Когда ты делал ремикс «Bad Blood» Тейлор Свифт, опасался ли ты, что принимаешь участие в поп-конфликте — так как она, по-видимому, обращалась к Кэти Перри?

(сквозь смех) Нет, совсем не опасался этого, брат! Крутой вопрос. Нет! Под запись говорю: «Нет!». Что делает меня в этой ситуации еще более смешным. Это было за пределами моего понимания. Надо мне было бы, конечно, в сторонке постоять. Это же реальная схватка титанов (смеется).

 

Чему ты научился, работая с Бейонсе на «Lemonade»?

Тому, как обстоятельно подходить к собственной музыке. Она перфекционист. Ты вспомни только ее выступление на BET Awards. Она тщательно контролировала процесс — освещение, камеры, переход от музыки к танцам. Это было подтверждением того, что я уже знал.

Ваши клипы становятся все более профессиональными. Поступали уже предложения кого-нибудь сыграть в Голливуде?


Да. Но мне нужно будет на 110000 процентов быть в работе. Это навык, талант, который люди оттачивают годами репетиций. Для меня же это будет просто участием, потому что я Кендрик Ламар, я не принимаю это всерьез. Я подожду до того момента, когда у меня появится свободное время, чтобы изучить основы актерского мастерства. Сейчас же меня больше привлекает режиссура.

В твоих песнях все время есть ощущение, что ты продюсировал трек, хотя бывает, что это и не так.

Скажу так: вы не можете сделать альбом, просто используя биты, которые присылают вам продюсеры. Вам нужно работать с ними сообща. С синтезаторами, аранжировками. Нужно этому научиться. Я контролирую весь процесс.

Но люди вроде Фьючера успешно существует на тех битах, которые он получает, и он по-своему велик. Вы такие разные, было очень интересно услышать вас на ремиксе «Mask Off».

Он по-своему гениален. Я видел, как он работает в студии. То, как он находит мелодию, происходит будто бы по мановению руки! Вам нужно говорить на определенном языке и хорошо знать музыку, чтобы понять, что он делает. Я уверен, что он вырос на R&B и отлично в нем разбирается. То, как он придумывает мелодии, похоже на игру с мячом.

Какая у тебя любимая песня Дрейка?

Любимая песня Дрейка (фыркает). У меня их много. Не могу назвать какую-то конкретную, их много.

Что вам нравится больше: когда он читает рэп или когда поет?

И то, и другое. Определенно.

На первом микстейпе — когда тебе было 16 — ты звучал очень похоже на Джей-Зи.

О да. Он был моим кумиром, и до сих пор им является. Я его фанат. А тогда получилось, как будто я вырвал страницу из его книги и зачитал вслух, чтобы его речь стала частью моей речи. И я чувствовал себя также естественно, как сейчас, говоря с тобой.

Когда ты на самом деле нашел собственный стиль?

Думаю, это произошло тогда, когда я решил выступать под своим настоящим именем.

Вместо K-Dot?

Да. И просто начал рассказывать свои истории. Найти свой голос было необходимо, потому что никто не смог бы рассказать мои истории лучше, чем я.

В 2010 ты записал «The Heart Pt.2», ставшую прорывом в эмоциональном плане. Как это произошло?

Помню, как говорил себе: «Я просто хочу выплеснуть все эмоции на этой записи. Мне все равно, что об этом скажут, но люди в прямом смысле почувствуют меня». Я сказал себе, что если я не смогу создать связь таким образом, создание хорошей лирики не имеет смысла. Так что эта сцена продолжалась до конца, где я стал задыхаться и терять сознание — хочу все это сохранить.

Ты — настоящий фанат студийной работы. Ты иногда пугаешь сам себя в этом отношении?

Ирония заключается в том, что я сам себя пугаю, потому что работаю эмоционально, а потом, черт возьми, становлюсь роботом в отношении к эмоциям. Вам хочется этого снова и снова. Это происходит тогда, когда вы и сливаетесь с аудиторией. Они могут услышать это в песне Эминема «The Way I Am», у Джей-Зи в «Song Cry», у Тупака в «Dear Mama». Вот такие истории можно рассказывать, и они попадают точно в цель.

Многие думают, что поэтическая виртуозность уже не так ценится в хип-хопе, как раньше. Согласен?

Я стал известным в 2011-2012 годах — в тот промежуток времени, когда фанаты хотели хороших текстов. И сейчас можно включиться в игру как крутой поэт. Но, к сожалению, это может быть принято с куда меньшим уважением, чем ты ожидаешь. Времена изменились самым драматичным образом.

Ты как-то говорил, что критики недостаточно внимания уделяют словам.

В хип-хопе много лицемерных аспектов, особенно когда речь заходит о текстах. Тысячи рэперов могут оставить вас позади в плане рифм. Но диджей не будут ставить их треки — вне зависимости от того, из какой золотой эпохи он вышел. Диджею тоже надо зарабатывать.

По-твоему, Андре 3000 первым сломал стереотип, что рэпер не может петь?

Для моего поколения Андре точно был первым. Мы приходили из школы, а он читал рэп по телевизору, а неделю спустя у него появляется песня «Prototype», которая просто сносила крышу. Понимаешь, о чем я?

Есть песни, в которых только поешь? Мы вполне могли их не слышать.

Разумеется, есть и такие. В конечном счете, это практика для меня на рэп-альбомах. Я пишу много мелодий. Обычно 95 процентов! И это иногда прорывается. Может выразиться в форме мелодического хука как в «ELEMENT.». Может помочь пролезть на песню Трэвиса Скотта и спеть там «гетто-фальцетом». Я флиртую с идеей, что способен на это.

 

Твой фальцет немного напоминает Кертиса Мэйфилда. Ты его фанат?

Определенно! Он был кумиром моего отца. И моей матери.

Твой кузен Карл — член  группы Черных евреев, которые верят, что афроамериканцы — истинные потомки библейских израильтян. Голос Карла в формате звукового сообщения появляется на «FEAR.», а еще ты называешь себя на пластинке израильтянином. Это прямо вот такое серьезное увлечение теологией?

Все, что я говорю в этой песне, — это трансляция взглядов Карла. Мне они всегда были по душе. Всегда узнавайте истории людей, понимайте их бэкграунд. История человека может не походить на мою, может не походить на вашу. Песня отражает точку зрения Карла на мир и жизнь людей — все сводится к тому, что люди будут это слушать и делать свои выводы, согласны вы с этим или нет. Это то, что я считаю музыкой. Это то, что отражает мои взгляды.

Какого ты мнения об идее, что черные прокляты Богом, который придумал расизм?

Это правда. Существует много различных способов интерпретации, но это правда, когда вы говорите о единстве в нашем сообществе и вещах, которых у нас нет. Там, где есть борьба с правительством, где есть борьба с нашими политическими взглядами, всегда есть нечто большее, что хочет все остановить.

Можно утверждать, что говоря о проклятии от Бога, ты оправдываешь расистскую систему.

Правильно. Вы принимаете это так, как хотите. Вот и весь разговор. Мы можем сидеть и говорить об этом весь день. Весь день. (Смеется)

Когда ты видишь белых подростков, читающих «Blacker the Berry», что возникает в голове по этому поводу?

Я в своих слушателях всегда уверен — они понимают то, что я говорю. Я веду беседу со всеми людьми разом, с целой культурой. И подросток из пригорода, который не знает, как мы росли, словно приходит ко мне как на урок истории. И я даю им то, чего их лишили в школе.

Ты говорил о проблемах с депрессией. Это все еще актуально?

Хм, сейчас в порядке. Не скажу, что я доволен. Мне не нравится это слово. Я все еще не удовлетворен. Но что касается чувства стресса на этом уровне, его нет. Теперь я могу послушать о борьбе своих слушателей и помочь им.

Ты понимаешь, почему столько артистов кончают с собой?

Это просто, особенно с таким образом жизни. Ты можешь получить все, что только хочется. Все, что тебе нужно. Когда объективы камер направлены на тебя, ты получаешь это. Но на самом деле ты являешься собой только, когда свет гаснет. И вот тут возникает вопрос, насколько сильно в тебе развита дисциплина.

Когда разговор заходит о будущем, ты оптимист или пессимист?


Я, черт возьми, оптимист. Я бы здесь не находился, если бы им не был! Далеко не всем удается пролезть, как мне. Почти все мои друзья в тюрьме. У них сроки по сорок с лишним лет. И они хотят видеть фото того, как я выступаю. Они мне говорят: «Тебе приходится быть оптимистом, чтобы оставаться там, где ты сейчас. У нас этого нет, стакан был всегда наполовину пуст». И это не только оптимизм. Это и ответственность. Вы можете рассуждать о своих мечтах круглые сутки, но на первое место надо ставить действие.

Но ты же задумывался над тем, ждет ли нас конец света.

Я стараюсь сохранять баланс, отдавая себя всего, в надежде передать опыт и знание следующему поколению или всем тем, кто будет в будущем. Все дело в эволюции. Люди этого не понимают, потому что считают это физическим процессом. Но нет, это эволюция ума. До тех пор, пока я полностью не раскрыл собственный потенциал и свой дар, ничего другого для меня не существует. Я спокойно ложусь спать, и моя совесть чиста.

Кендрик Ламар

Альбом «DAMN.» доступен в Apple Music

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно