• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

ПроявленияКНИГИ

Марат Гельман. Зажиточный кулак

20 Февраля 2007 | Автор текста: Борис Акимов
Марат Гельман. Зажиточный кулак
Марат Гельман в исполнении арт-группы СИНИЕ НОСЫ. Художники Вячеслав Мизин и Александр Шабуров подготовили эту работу специально для Rolling Stone

© www.rollingstone.ru

Гельман-1

«С виду это обычная мебель, а на самом деле — черный ход, — Гельман подводит меня к небольшому кухонному шкафу. — Сейчас мы его заставили, но в принципе все работает. Эта дверь открывается и ведет к выходу во двор. Так что, если вдруг наступят тяжелые времена и оттуда к нам начнет стучать военщина, — Марат, улыбаясь, указывает на вход в квартиру, — у нас есть куда сбежать».

С галеристом и политтехнологом Гельманом мы беседуем в его огромной квартире на Остоженке, спроектированной известным московским архитектором Александром Бродским. На стенах — работы современных художников: «Синие носы» в образе алкашей-антиглобалистов, вилка с намотанными на нее спагетти, большое красно-белое полотно с девицей и вызывающим «б*я!». В кабинете Гельмана еще несколько работ. Первое, что бросается в глаза, — черно-белый холст Авдея Тер-Аганяна с размашистым «Х*й». «Вот, кстати, обрати внимание, — Гельман останавливает меня напротив автопортрета Уорхола. — В рабочем кабинете всегда должен висеть портрет начальника!»

Марат Гельман

Марат Гельман
© Фото: www.rollingstone.ru

***

Марат Гельман родился и долгое время жил в Кишиневе. Его родители развелись. Отец Марата, знаменитый драматург Александр Гельман, живший в Москве, в 1989 году был избран народным депутатом СССР: в парламенте он числился в Межрегиональной депутатской группе, которую возглавил Сахаров, а после его смерти — Ельцин. В 1990-м, по личной рекомендации Горбачева, Гельмана избрали членом ЦК КПСС. В настоящее время Гельман-старший жив-здоров, о чем, в частности, можно узнать из интернет-дневника его сына (galerist.livejournal.com): «Мы с ним сегодня водочку выпили, и он, забыв, сколько мне лет, начал типа жизни учить. Надо сказать, это так приятно, когда тебя ругает человек, который тебя любит».

Мы сидим в кабинете Гельмана, Марат рассказывает о своем кишиневском прошлом: «Я окончил Институт связи, потом работал в заводской лаборатории. Завод получил военный заказ, и всех евреев увольняли или переводили в цех. Я ушел оттуда в Институт неразрушающего контроля. Это такой научный институт, где работало восемьсот человек, хотя ту же самую работу легко могли делать пятнадцать. Я занимался разработкой ультразвуковых и электромагнитных приборов. Вот, например, труба с нефтью под землей проходит, и нужно выяснить, в каком она состоянии — а то вдруг сейчас пробьет? А как только пришел 1986 год и отменили статью о тунеядстве, я тут же уволился. И сразу мы с друзьями создали научно-технический центр творчества молодежи. До этого мое финансовое положение было не ахти — двести рублей в месяц. А еще плата за квартиру, алименты и так далее».

Гельман на тот момент был разведен и имел двух сыновей — один из них сейчас учится в Лондоне на художника, другой — в Москве на экономиста. «Мы с друзьями занялись автоматизацией местных АТС, и за три месяца я заработал двадцать тысяч рублей. Это были огромные деньги, однако зарплату при этом мы могли получать не больше определенной суммы. Это был такой комсомольский хозрасчет. Ходорковский так же начинал. Так вот, у меня на счету лежало двадцать тысяч, а потратить я их не мог. Тогда я придумал такую схему: наша контора берется за организацию выставки московских авангардных художников в Кишиневе, и, таким образом, я смогу воспользоваться этими деньгами. На выставке, кстати, я познакомился со своей нынешней женой Юлией. Так что это был во всех отношениях очень важный этап». В 1988 году Гельман переехал в Москву и занялся столичными телефонными линиями.

***

Марат Гельман

Марат Гельман
© Фото: www.rollingstone.ru

Мы отправляемся на кухню пить кофе, но жена Марата Юля куда-то спешит и все время подгоняет мужа. «Юль, мы пока поговорим, а за десять минут до выхода ты мне просигналишь», — говорит Гельман. Юля немедленно сигналит: «У тебя до выхода пятнадцать минут». За это время Марат успевает рассказать мне о главных достоинствах галерейной работы. «Самое азартное занятие — это покупка и продажа искусства. У меня есть фонд, который подписывает договоры с художниками — сейчас их восемь, — и ежегодно выплачивает каждому из них определенную сумму. Взамен фонд получает некое количество работ. Выплаты достигают ста пятидесяти тысяч долларов в год. Художники получают деньги на жизнь, на реализацию собственных проектов.

В истории галереи было много случаев, когда работы, купленные мною, продавались потом в двадцать или тридцать раз дороже. Причем в отличие от других рынков в современном искусстве нет конъюнктуры. Во всяком случае для нас. Нам не нужно следить за тенденциями этого рынка. Наоборот, это за нами следят, мы сами формируем тенденции».

Галерея Гельмана для современного искусства — это своего рода фабрика звезд. Марату неоднократно удавалось «раскручивать» художников, несмотря на скептическое отношение к ним со стороны экспертного сообщества. Впрочем, позже сам Гельман параллель с фабрикой звезд отрицал и вообще пытался убедить меня в том, что я сильно преувеличиваю его роль: «Художник должен быть признан сообществом. Деятельности одного галериста тут недостаточно».

Марат Гельман

Марат Гельман
© Фото: www.rollingstone.ru

***

С прогулки возвращается четырехлетняя дочь Ева: «Папа! Папочка, у меня ужасное известие! Яша переехал!» Ева подбегает ко мне с криком: «А тебе я хочу показать свой паспорт». Девочка протягивает мне маленькую книжицу, сделанную из обычной бумаги. На обложке фломастером написано: «Паспорт». «Это мама мне сделала», — говорит Ева. Внутри игрушечного документа — фотография, штамп о регистрации, информация о родителях; словом, все как положено. Я вспоминаю о выставке «Компромат», в рамках которой художники занимались подделкой документов. В галерее Гельмана, например, выставлялись тайные израильские паспорта «виднейших российских политиков» и секретные документы, подтверждающие, что во время выборов президента существовал специальный фонд, организующий хорошую погоду в стране.

Гельман-2

На следующий день мы вновь встречаемся с Маратом в его квартире на Остоженке. Пьем чай. С сегодняшнего дня у Гельмана и у Евы появилась охрана. Это очевидные последствия нападения на галерею, в ходе которого была разгромлена выставка, а сам Марат серьезно избит.

«Когда я начинал свою коллекцию, то исходил из идеи, что есть локальное искусство: это соцреализм, например. А есть явления мирового масштаба. Мне тогда казалось, что литературность, сюжетность русского искусства — это его недостаток. В то время все возились с московским концептуализмом. А я отправился на Украину и открыл южнорусскую волну — Кошлякова, Тер-Аганяна и других.

После этого я сделал выставку “Южнорусская волна” и стал относиться к своему увлечению как к профессии. Эта выставка произвела эффект разорвавшийся бомбы. До этого во всем мире считалось, что в России есть московский концептуализм, есть безумно вторичный нонконформизм, а все остальное — это такой безбрежный соцреализм. В 1990 году я открыл свою галерею. Первыми моими клиентами были, конечно же, иностранцы. Цены тогда были для иностранцев плевые, и они с удовольствием скупали работы местных художников. Но все довольно быстро поменялось. Уже в 1993-м появились первые банки и корпорации, готовые вкладываться в современное русское искусство.

Марат Гельман

Марат Гельман
© Фото: www.rollingstone.ru

Случались довольно смешные истории. Вот, например, Сбербанк. Приезжают, значит, их сотрудники. Моя жена Юля, которая, собственно, была единственным кроме меня сотрудником галереи, долго им что-то рассказывает. Они внимательно слушают и задают единственный вопрос: “Можно ли это все это протирать мокрой тряпкой?” То есть сотрудники, которые отвечали за цветы там и порядок, заодно занимались еще и искусством. Это была вторая волна коллекционеров». Гельман переходит к рассуждениям о современном состоянии галерейных дел и возвращается к теме «как сделать из художника звезду»: «Вот буквально вчера я встречался с несколькими своими близкими коллекционерами, вечеринку устроили. Я им показывал новую, очень хорошую художницу, хотел посмотреть, как они на нее отреагируют. Всем понравилось, так что в самое ближайшее время мы подписываем с ней контракт на эксклюзив и начинаем ее двигать. Ее зовут Диана Мачурина».

Фактически Гельман и коллекционеры принимают решение об инвестициях в раскрутку малоизвестной Мачуриной и тем самым повышают стоимость ее работ, которые они уже успели приобрести, — все очень похоже на вполне традиционный бизнес-проект. Причем бизнес процветающий — с каждым годом в России появляется все больше людей, готовых вкладываться в современное искусство. «Сейчас уже появились коллекционеры, которые собирают нетрадиционные жанры искусства — например, видео. Эти люди составляют свои коллекции, например, из DVD. Обычно выпускается не более десяти экземпляров. Каждый экземпляр имеет свой сертификат и автограф. Знаменитый видеохудожник Билл Виола продает свои диски по тридцать тысяч долларов за штуку, “Синие носы”, с которыми у нас контракт, — по пять тысяч. И это притом что каждое видео выходит тиражом не менее десяти штук».

Марат Гельман

Марат Гельман
© Фото: www.rollingstone.ru

***

При всех своих финансовых успехах на ниве торговли искусством Гельман не скрывает, что куда больше он заработал, занимаясь политтехнологиями. Правда, распространяться на эту тему он не любит: «Я не рассказываю о кампаниях, ведь это не мои тайны. Я был только исполнителем. Публично я позиционирую себя исключительно как галерист и не продвигаю себя в качестве политтехнолога. Поэтому я могу спокойно молчать». В 2004 году Гельман объявил, что больше не участвует в избирательных кампаниях. Но я все-таки не унимаюсь: «Если безо всяких фактов — какая ваша самая успешная кампания?»

Гельман опять увиливает: «Сложно сказать. Все зависит от целей кампании, иногда даже суть контракта с клиентом является тайной. Победа — это же не всегда цель. Вот, например, нижегородская кампания — там самым важным было этого прыща Клементьева посадить. А кто победит — не особенно-то и интересно». Гельман замолкает на несколько секунд и резко выдает: «Слушай, я же говорил, это не тема для разговора. Видишь, я начинаю выдавать какую-то х**ню, которая ни тебя, ни меня не устраивает!»

Звонит телефон. «Да, Коль. Десять заповедей? А там все нормально». Я вспоминаю про «Родину» — в 2003-м Гельмана называли тем, кто выстроил политический проект «Родина», и, как следствие, обвиняли в заигрывании с националистически настроенным электоратом. «Для меня это абстрактная игра. Иначе заниматься подобными вещами очень трудно. Хотя с “Родиной” все было нормально, Сереже Глазьеву я вообще симпатизировал. Неприятные моменты начались после того, как усилилась группа Рогозина.

Дело в том, что тут есть одно глобальное заблуждение, им почти все страдают. Якобы “Родина” была националистическим проектом. Были там Рогозин и еще двое его человек. И уже после выборов они умудрились окрасить все движение в коричневый цвет. Ну вот чтобы совсем было ясно: есть адвокат, у него там дела разные. И самое важное для адвоката — не идентифицировать себя с клиентом». Я вставляю немного провокационное: «Но ведь не каждый может быть адвокатом?» — «Ну так и у меня бывали случаи, когда я отказывался от контракта. Когда я не хотел, чтобы какие-то люди победили… Слушай, я же предупреждал… Я сейчас начну раздражаться. Я ведь уже сказал, что не хочу на эту тему говорить, а ты все равно задаешь вопросы!»

Гельман хохочет и резко снова становится серьезным: «Даже если это игра, то никто не отменял ответственности!» Наш разговор прерывает звонок в дверь. «Ко мне пришли, давай на сегодня закончим, — говорит Марат. — Я так понимаю, у тебя идея со мной походить. Но это не совсем правильно. Вот у меня вчера были встречи, и если бы ты со мной поехал, то просидел бы весь день в приемных. А сегодня утром я был в Службе безопасности — с Евой теперь ходит охранник и со мной тоже будет. Поэтому я предлагаю просто еще раз встретиться и поговорить». И мы договариваемся о встрече в галерее.

Гельман-3

Спустя пару дней я приезжаю в галерею Гельмана на Полянке. Дверь закрыта — после нападения порядки ужесточились. Меня проводят в маленькую комнатушку, на стенах которой развешаны работы группы «АЕС» — вооруженные дети в космических пейзажах. Гельмана все нет, его мобильник молчит. Сотрудница галереи Наташа Миловзорова приносит мне чашку чая, и я начинаю выпытывать у нее, сколько же можно заработать на современном искусстве. «Холсты Виноградова и Дубоссарского уходят по тридцать тысяч евро, — рассказывает Наташа. — Кошляков продается примерно за те же деньги.

Понятно, что художники предыдущего поколения, в первую очередь Комар и Меламид или Кабаков, уходят за сильно большие деньги. Но это уже художники музейного уровня. Самые успешные художники галереи Гельмана — это “АЕС”, Кошляков, Кулик. Хотя последний сейчас больше работает с XL-галереей. Но его знаменитые перфомансы, когда он вместе с Бренером изображал собак и кидался на искусствоведов, — все это было у нас, в галерее Гельмана. А вот такой принт “АЕС”, — Наташа показывает на упомянутых выше детей, — стоит пятнадцать тысяч евро. Причем это тиражная вещь. То есть было сделано, если не ошибаюсь, семь и восемь таких принтов».

Звонит телефон. «Это Марат Александрович! — взволновано говорит Наташа и хватается за трубку. — Марат Александрович, вас тут корреспондент Rolling Stone ждет… Понятно…» Еще несколько секунд она молча выслушивает указания шефа. «Марат Александрович очень извиняется, у него телефон разрядился, сюда он уже не успевает». Тогда я решаю приступить к главному — к расспросам о том, что же произошло здесь в тот день, когда неизвестные атаковали галерею и избили Гельмана.

«Суббота была, все тихо-спокойно, — рассказывает Наташа. — Вошли люди, быстро так сориентировались, забрали у всех телефоны. Вообще была очень странная ситуация. Представьте, входят бритые люди в черных куртках, молча берут телефоны со стола и кидают их в черный пакет. Я сидела на этом самом месте и ничего не понимала. Когда мой мобильник забрали, я почему-то решила, что это такой способ воровства. Потом они вывели нас в выставочный зал, поставили лицами к стенке и принялись скидывать на пол оргтехнику и ломать подрамники с холстами. И вот пока мы так стояли, пять человек избивали Марата. Причем мы ничего не слышали». Наташа встает и подходит к нескольким холстам, сложенным возле стены: «Вот тут в нескольких картинах дырки. Художник очень расстроился…»

Мы идем в выставочный зал. «Здесь мы и стояли, лицом к стене, — продолжает Наташа. — А они уничтожали работы Александра Джикии, очень спокойного графика. Срывали и дырявили. Но главное, они побили Марата. Это явно было их основной целью. Причем они точно знали, что он будет в галерее — накануне он написал об этом у себя в ЖЖ». Какой-то однозначной версии произошедших событий до сих пор нет, или, по крайней мере, ее предпочитают не озвучивать. Миловзорова утверждает, что ни она, ни кто-то другой из сотрудников галереи понятия не имеет, кто бы это мог быть.

Гельман-4

Спустя еще пару дней я вновь появляюсь в галерее. Гельман появляется в сопровождении охранника. Огромный бугай остается в зале, усыпанном перьями, — в галерее проходит выставка художника Алексея Костромы, «оперяющего» все подряд: Сталина, бутылку кока-колы, оружие. Гельман проходит в свой рабочий кабинет, в котором и состоялось то самое побоище, и начинает рабочее совещание. Обсуждается выставка «Искусство или смерть». Гельман говорит, сотрудники записывают: «Найдите в Питере того, кто попиарит это дело»; «Позвоните Соне»; «Проблематизируйте, но не драматизируйте». После окончания совещания я остаюсь в кабинете, и Марат начинает рассказывать мне о фундаментальных причинах нападения на его персону: «Наши националисты выбрали современное искусство в качестве своего врага. То есть у них много других врагов, но в основном все они за границей или за стенами Кремля. В общем, до них не добраться, а до современного искусства можно спокойно дотянуться и даже пощупать».

***

Но есть и еще более серьезные причины для беспокойства. По Гельману, сейчас в России есть две крайние силы, которые в равной степени заинтересованы в том, чтобы Путин остался на третий срок. С одной стороны, это силовики и чиновники, которые боятся за собственное «безпутинское» будущее. С другой — ярые противники Путина, небезосновательно считающие, что попытка президента переизбраться на третий срок вызовет сильнейшее недовольство Запада, после чего в кассы российской оппозиции потекут западные деньги, направленные на свержение «ненавистного режима». Таким образом, заклятые враги смыкаются в общем желании оставить Путина у руля после 2008 года.

«Они хотят дать западной прессе возможность еще раз написать о России и местной власти: “Ужас, ужас, ужас”. То есть жертвы этой борьбы лично никакого отношения к этой самой борьбе не имеют. Их смерти нужны только для того, чтобы создать контекст. Щекочихин, Политковская, Литвиненко. Теперь в список попадет и избиение Марата Гельмана».

«А вы не боитесь быть тем, кто формирует этот страшный контекст?» — спрашиваю я. «Ты имеешь в виду, кто будет вторым Гонгадзе? А может быть, я? Да… Это неприятно… Ну а какие варианты? Не жить? Исчезнуть? Бежать? Вот у нас вчера была дискуссия. У нас будет выставка “Искусство или смерть”, и Юра Альберт выставил проект “Искусство делает свободным”. Эта аллюзия на лозунг “Работа делает свободным”, написанный на входе в немецкий концлагерь. И вот один мой сотрудник говорит: “Это же страшно!” На что я ответил: “Знаешь, уже поздно бояться”, — Гельман звучно смеется. — Мы последние, кто не боится!»

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно