• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

ПроявленияКНИГИ

Конго. Черный ход

25 Апреля 2008 | Автор текста: Надежда Померанцева
Конго. Черный ход
Черный ход

© Василий Максимов, www.rollingstone.ru

Корреспондент RS побывал в Демократической Республике Конго (экс-Заир) и выяснил, что Африка очень похожа на Россию начала голодных 90-х: здесь торгуют всем на свете, работать никто не хочет, есть бандиты и нищие инженеры, разбитые дороги и постоянное ожидание очередного восстания. Белого человека считают богом, проклятым эксплуататором и, конечно же, спонсором.

Скотный двор

Первое, что бросается в глаза во время путешествия по Конго, — это, конечно, коренное различие между районами страны. Конго занимает 2,3 миллиона квадратных километров и является третьей по величине на континенте, при этом в каждом районе — своя климатическая зона. К местным жителям привыкаешь довольно быстро, удивляет только привычка африканских женщин носить на голове всевозможные тяжести. Семейная матрона с мешком муки или гигантской охапкой сахарного тростника на голове — обычное явление. Особенное строение черепа тут ни при чем — просто у местных жителей идеальная осанка и никаких проблем с позвоночником. По строению африканки похожи на гимнасток: между ягодицами и талией у них легко может уместиться палка.

От аутентичной африканской флоры и фауны осталось немного. Слонов, антилоп, носорогов и прочую экзотику можно увидеть только с вертолета, пролетая над джунглями. Живую обезьяну мне удалось встретить только в последнем, третьем, городе маршрута — в Гоме. К тому же мартышка по имени Мартын, жившая на территории виллы на дереве, — скорее исключение, чем правило. Хозяева посадили Мартына на веревку после того, как он пару раз убегал за пределы территории. Обратно его приносили местные жители со словами: «Выкупайте, иначе зажарим и съедим». А в Кисангани, еще одной провинциальной столице, макака, зажаренная на гриле, — даже не деликатес, а так — закуска вроде наших чебуреков, продаваемая на рынках. Такая же печальная судьба постигла кошек и собак. Уцелели только куры — исключительно благодаря своей мускулистости.

Несмотря на то что во всех путеводителях по Конго говорится, что фотографировать в стране нежелательно, на деле все не так критично. Действительно, существует поверье, что у человека, которого снимают, фото отнимает частичку души, но все местные, которых я встречала, позировали с удовольствием, предъявляя только одно условие — обязательно показать, как они получились на экране цифрового фотоаппарата. Если снимок понравился (а это происходит почти в ста процентах случаев), африканец поднимает большой палец — эквивалент местного «о’кей». Особенно любят фотографироваться дети и женщины — мужчин в деревнях в разы меньше, чем женщин. «У нас демографическая катастрофа», — объясняет проводник-африканец. За время постоянных войн мужские потери составили внушительную цифру. По примерным подсчетам — перепись населения проводилась еще в годы правления последнего конголезского диктатора — соотношение полов выглядит так: 65‑70 процентов женщин и 30‑35 процентов мужчин. Плодиться и размножаться мешают и племенные связи, и социальные барьеры. В одном только округе Итури шестнадцать разных племен, а всего в Конго их насчитывается около четырехсот пятидесяти. В Конго четыре официальных языка, включая межнациональный африканский — суахили, который помогает общаться с жителями других стран. «В принципе, сестра, у нас такая ситуация, — говорит мне 37‑летняя Франсуаза, мать троих детей. — Мужчины ничем особо не заняты, работать не хотят, зато не дураки выпить. Все приходится тащить на себе».

Быт или не быть

С бытом по-африкански я столкнулась в первом же отеле — в Бунии, столице провинции Итури. Во-первых, первый раз в жизни я видела душ, который включается в розетку. Во-вторых, выяснилось, что задвижка с внутренней стороны туалета — дурной тон. Поэтому мыться приходилось быстро и максимально аккуратно, стараясь не попасть водой на провода. Дверь в комнату легко открывалась не только ключом, но и ударом ноги. Все удовольствие — пятьдесят долларов в сутки. В апартаментах — кровать, разваливающийся шкаф, стол, стул, рядом — санузел с неработающим туалетом. «Зато он есть!» — радовался владелец комнаты. О кондиционере было как-то неловко спрашивать; в первые дни я чуть не схватила солнечный удар и все оставшееся время провела в панамке. В следующем отеле, который, кстати, являлся привилегированной ооновской гостиницей, во входной двери зияла дыра, а в санузле и из рукомойника вместо холодной воды шпарил кипяток.

Важное явление — национальное африканское «завтра». На местном сленге вполне конкретное «завтра» означает «никогда». «Когда вы почините это и принесете то-то?» — безуспешно пытаются добиться правды холеные европейцы. «Завтра!» — с улыбкой отвечают местные. Материться при этом следует осторожно. В эпоху СССР многие африканские страны были нашими лучшими друзьями, поэтому никогда не угадаешь, в какой богом забытой деревне в ответ на матерное бормотание услышишь за спиной: «Ви сами пиндосы, ви нам тоже не нравитесь». На вилле, где мы жили полторы недели, четыре дня не было воды, а когда отключали свет, то я уже не спешила спрашивать, когда включат. Зачем задавать экзистенциальные вопросы? Впрочем, технический прогресс дошел и до Африки — на вилле был спутниковый Интернет, который внезапно начал работать из рук вон плохо. Вызванный местный мастер с ловкостью открутил небольшую антенну, которая шла от разъема кабеля. Больше, говорит, ее не прикручивайте. Оказывается, к нашему интернет-каналу каким-то чудом удалось присоединиться местным умельцам из города, из-за активности которых у нас и была такая маленькая скорость.

В Букаву, следующем пункте нашего путешествия, с удобствами было получше. Сам город находится в совсем другой климатической зоне, нежели Буния. Полтора километра над уровнем моря, влажный воздух, много зелени и горы, горы, горы. Правда, с дорогами дело было швах. По пути из аэропорта в город автобус трясло с такой силой, что пассажиры отчаянно бились головой о потолок. «Это еще ничего, — мирно бормотал сидящий рядом работник аэропорта. — Тут хотя бы асфальт». Не поспоришь — асфальт, но клали его еще бельгийцы в 50‑х годах прошлого века. За окном — сплошная частная собственность, банановые плантации и обмазанные глиной хижины. При въезде в город появляются первые сходыразвалы. Чем только не торгуют: одежда, обувь, всякая хозяйственная утварь и даже китайские подделки под чемоданы Louis Vuitton. Товар горожане получают из соседних Руанды и Бурунди, до которых рукой подать, — они расположены буквально через озеро. Паром работает несколько раз в день. Перевозят все, включая подержанные европейские иномарки, что, учитывая почти повсеместное отсутствие адекватных дорог в стране, кажется роскошью. Если в Бунии главное средство передвижения — мотороллеры, то в Букаву на улице можно запросто встретить вереницу джипов, а сам город похож на большой торговый центр, где торгуют весь день. Закон джунглей гласит: белый всегда платит больше. Насколько больше? Все зависит от поведения белого. Несмотря на вопиющую нищету и малолетних детей, бегающих в рваной одежде из европейских секонд-хендов, уступать нельзя ни копейки. Иначе почувствуют слабину и обдерут как липку.

Мои черничные ночи

Черный ход

Черный ход
© Фото: Василий Максимов, www.rollingstone.ru

Каждый вечер, как только темнеет, Букаву вымирает. «Идем в ночной клуб», — предлагает 42‑летний тунисец Алан, начальник местного ооновского аэропорта. Он уже давно работает в Африке и обожает русских. «Ты даже не представляешь, как тут скучно. У меня есть один русский коллега, мы с ним очень любим зажигать на вилле — арендуем ее на двоих. Но он сейчас в отъезде, так что я просто умираю от скуки. Кроме работы, заняться вообще нечем». Мы садимся в ооновский джип и едем по вымершим (несмотря на детское, с точки зрения европейца, время — десять часов вечера) улицам города. В городе с населением триста тысяч человек — всего два злачных заведения. Первое уже закрыто, так что мы отправляемся в бар «Черные ангелы». Вход в подвальное помещение преграждает охранник — за вход надо заплатить два доллара с человека. Обстановка внутри напоминает грязноватую пивную где-нибудь в спальном районе Москвы: обшитые деревянными панелями стены, тусклый свет ламп, деревянные столы, липкая от пролитого пива барная стойка, бильярдный стол, около которого крутятся несколько человек.

Алан берет мне пиво (полтора доллара за кружку) и кока-колу себе (доллар за бутылку). Мы просим принести пепельницу, хотя в клубе никто не курит. Из динамиков надрывается Тони Брекстон с хитом десятилетней давности «Unbreak My Heart». «Давай потанцуем», — предлагает Алан. Я соглашаюсь. И вот уже дюжина пар глаз внимательно наблюдают изо всех углов, как две «музунги» (единственные белые в клубе) танцуют медляк посреди заведения. Мне становится как-то не по себе, и мы собираемся уходить. «Иди вперед», — говорит Алан, когда мы подходим к лестнице, ведущей на улицу. «Почему?» — напрягаюсь я. «Чтобы по голове сзади бутылкой не дали», — простодушно объясняет Алан.

На следующий день мы отправляемся гулять по городу. Идем куда глаза глядят и натыкаемся на развал разных масок, утвари и прочей кустарной продукции местных жителей. Перед поездкой меня предупреждали: ни в коем случае не покупать сувениры из дерева в деревнях. Считается, что маски местного производства, особенно старые, могут быть прокляты — это при том, что девяносто процентов населения исповедуют христианство. У меня, естественно, тут же вылетели из головы все предостережения, и я начала отчаянно торговаться. Выбрала две маски: мужскую и женскую, которые, по словам продавца, означали женщину в момент беременности и мужчину, который собирается вступать в брак. «Вы не бойтесь, маски новые!» — трещал продавец, отгоняя чуть ли не силой других предпринимателей, которые совали мне в руки свои сувениры.

Покупая маски, я вспомнила одну страшилку. Украинская стюардесса, работающая на ООН, рассказала мне историю самоубийства члена летного экипажа, у которого случился роман с местной жительницей: «У них родился ребенок, и наш бортмеханик перебрался к своей новой семье в джунгли. Он все время был в каком-то странном состоянии — как будто обкуренном. Объяснить ему что-либо было совершенно невозможно. Изредка он приходил в сознание, и мы ему втолковывали, что на Украине у него есть семья — жена и ребенок. Но он снова впадал в транс и уходил к своей новой жене в джунгли. В конце концов к этому бортмеханику приехала жена с Украины, а ночью он встал, ушел в джунгли и повесился». Покупал ли бедный украинец старые маски на базаре, история умалчивает.

Очень яркий финал

На следующий день мы улетели в Гому — третью по счету провинцию нашего маршрута. В городе как раз случилось обострение чрезвычайной ситуации, которая носит уже хронический характер. Бывший генерал конголезской армии Лоран Нкунда (местный аналог Джохара Дудаева), который перебежал на сторону Руанды, в очередной раз попытался захватить в провинции власть, чтобы впоследствии основать на территории области свое собственное мини-государство. Голубые каски, которые формально контролируют территорию, ввели комендантский час. Встретивший нас офицер по связям с общественностью индийского контингента миссии ООН Тивари кратко обрисовывал ситуацию, пока мы ехали из аэропорта в город. Вдруг Тивари попросил остановить машину, и мы вышли на дорогу. Вечер, красивый закат, вдали виднеются горы. «Нравится?» — спрашивает Тивари. Я утвердительно киваю. «Вы так спокойно пейзажем любуетесь, потому что рядом с нами трое автоматчиков, — вздыхает Тивари. — Постояли бы вы здесь одна, да еще вечером! Вас бы сразу, — Тивари начал загибать пальцы, — ограбили (одежда у вас ничего), потом изнасиловали — ну, здесь это обычное явление, тем более что вы белая. Ну а потом, может быть, и убили бы».

Когда стемнело, принимающая сторона — русские, живущие здесь в рамках миссии ООН, решили сводить нас в местный ночной клуб. Оказалось, что комендантский час действует только для военного контингента ООН — они обязаны в шесть вечера быть на базе, местным же разрешается тусоваться до полуночи. Ночной клуб «Дога» оказался куда более приличным местом, чем «Черные ангелы». Площадка на открытом воздухе, под соломенной крышей, ничем не отличалась от пляжных баров где-нибудь в Турции. Над барной стойкой — телевизоры, по которым нон-стопом крутят MTV. У стойки уже сидят по-европейски одетые девушки — почти все в париках и густо накрашены. «Проститутки», — сухо констатирует мой спутник. Одна из них приветливо помахала ему рукой. «Вот смотришь на Камиллу и сразу начинаешь скучать по Сереге, — говорит один из русских ооновских наемников другому. — Это ж его баба была». Впрочем, Камилла, которая тоже вроде бы скучает по Сереге, не прочь стать «полевой» женой еще какого-нибудь русского. В женском туалете я сталкиваюсь нос к носу со стайкой девиц, которых только что видела у стойки. Смотрят они на меня недобро, и их явно много. Говорю им: «Я здесь не работаю, я журналистка». Выяснив, что я не конкурент, девицы моментально теряют ко мне всякий интерес. Как и в других приграничных городах, до заграницы здесь рукой подать. От Гому, например, соседняя Руанда буквально в пятистах метрах; попасть туда можно через КПП. Однако наше путешествие на соседнюю территорию было предельно коротким. Нам быстро поставили штамп о выезде из страны (а на деле — о выходе из Конго), но на руандийском посту выяснилось, что российские граждане должны оформлять визу через МИД. К тому же мы не учли, что конголезские визы у всех троих пеших путешественников были однократными, а у одного — вовсе просроченная из-за невозможности покинуть страну в срок. «Двести долларов», — такую таксу за вход в Руанду назначили пограничники. Но нам вдруг до боли захотелось назад, в Конго. Пятьдесят метров назад плюс жалобные причитания о том, какие белые женщины дуры («читать не умеют»), — и довольный конголезский пограничник согласился пустить нас обратно в страну, просто зачеркнув в паспортах штамп о выходе.

Но самая веселая история случилась, когда пришло время уезжать. Конго, особенно его отдаленные провинции, — это практически спальный район. Доехать туда можно, выбраться — едва ли. За сутки до отлета выяснилось, что места в вертолетах, которые летели с пересадками в сторону Уганды, заняты. Потом те два боинга, которые выполняли международные рейсы, и вовсе встали на недельный ремонт. В отчаянии я отправилась покупать билет на местные авиалинии. Это было незабываемо. Несмотря на то что рейс был регулярный и в билете значились только два пункта — начальный и конечный, по дороге самолет совершил пять посадок в самых разных провинциях «по просьбам трудящихся». Пассажиры выходили и снова заходили — просто авиамаршрутка какая-то.

P.S. Приехав в Москву, я показала купленные брачные маски знакомому экстрасенсу. Тот долго молчал, а потом заявил буквально следующее: «Знаешь, когда я искал утопленника по куртке, то от нее “несло” в разы слабее. Масочки-то твои ритуальные, да вдобавок с мертвых людей. Короче, ты купила мертвые души. Они способны тебе помогать — но только в том, что связано с твоими поездками в Африку. Главная цель — чтобы ты переехала на континент. Тебе надо их продать». Сжигать маски, по его словам, было бессмысленно — души-то не уничтожишь. Первым и последним претендентом на маски стал мой друг, профессиональный негролог. Ему как профессионалу бояться таких вещей было как-то несолидно. Он даже торговаться не стал — барыш за две маски составил тысячу рублей. А спустя пару недель он рассказал, что к нему неожиданно зашел один солидный постоянный клиент и принес задаток за работу. «Представляешь, деньги он взял и положил внутрь одной из тех масок. Такое чувство, что это он не мне, а ей деньги принес».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно