• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

ПроявленияМУЗЫКА

Михаил Борзыкин. Процесс пошел

7 Мая 2009 | Автор текста: Илья Зинин
Михаил Борзыкин. Процесс пошел
Михаил Борзыкин

© Кирилл Беляев, www.rollingstone.ru

«Свободы сейчас больше. Но это совсем не то, о чем мы мечтали» - перед выходом нового альбома «Телевизора» «Дежавю» RS отправился на прогулку по Петербургу с лидером группы Михаилом Борзыкиным, чтобы проверить, как изменился город со времен его первых выступлений против советской власти

«Понастроили!» - первое, что я слышу от Михаила Борзыкина. Мы встречаемся с ним около крейсера «Аврора», однако закованный в невские льды символ Октябрьской революции, по всей видимости, волнует Михаила мало, и он тут же обращает мое внимание на здания, стоящие на противоположном берегу: унылую совескую гостиницу «Ленинград», теперь переименованную в «Санкт-Петербург», и хайтековый элитный жилищный комплекс «Монблан». «Эти здания портят вид города, являются порождениями оккупационного стиля правления, когда мнение народа ничего не решает», - строго заявляет Михаил. По его мнению, стоящие рядом «Санкт-Петербург» и «Монблан» отлично иллюстрируют тот факт, что в стране за много лет ничего не изменилось. «Раньше всем купцам, невзирая на деньги, отказывали: они ведь тоже хотели строить высокие здания. Получается, что монархический режим вел себя гораздо более уважительно по отношению к архитектуре, чем ныне существующая власть».

Пока фотограф выбирает точку съемки, мы знакомимся с проходящей мимо девушкой. Выясняется, что ей здание со стеклянными башнями вполне по вкусу. «На него приятно смотреть с Троицкого моста во время заката», - уверенно заявляет она. «Вот это я называю генетическим плебейством, - парирует Борзыкин. - Не в плане социального происхождения людей, а в том смысле, что их родители сидели при совке тихо, и это передается по наследству. Отсюда и у детей замыленный взгляд на мир, ощущение своей мизерности по сравнению с властью». Михаил переводит взгляд на революционный крейсер, на фоне которого фотографируется группа японских туристов, и продолжает: «Аврора» имеет прямое отношение ко всему этому. Именно с ее выстрела началась жизнь под лозунгом «Кто был ничем, тот станет всем». После Перестройки мы попытались десять лет пожить свободно, но потом у людей возникла тяга к порядку, которая была незаметно преобразована ребятами, находящимися у власти, в постсталинский вариант правления. То, что сейчас происходит, - это коктейль из Абрамовича со Сталиным. Они хотят управлять как Сталин, а жить как Абрамович. Люди с советским менталитетом построили совковый капитализм. С одной стороны, признаки свободы налицо, но только до тех пор, пока ты не начинаешь критиковать власть, говорить о пошлости и безвкусице, заботиться о культурных ценностях. Вот тут возникает реальное противодействие».

46‑летний Борзыкин давно сражается с правящей властью: в 80‑е его «Телевизор» слыл самой суровой и бескомпромиссной питерской группой. Ну а сам Михаил был одним из немногих музыкантов, позволявших себе исполнять «незалитованные» песни. Мало того, в 1988 году, узнав о том, что власти запретили фестиваль Ленинградского рок-клуба, Борзыкин организовал стихийный митинг, повел толпу на Смольный и добился-таки снятия запрета.

Мы отправляемся к Зимнему стадиону, где двадцать лет назад разворачивались эти события. Здание пребывает в запустении. Мы обходим его по периметру, пытаемся проникнуть внутрь, но все двери закрыты. Михаил присаживается на лавочку в сквере напротив, закуривает и начинает рассказывать: «За день до фестиваля, придя в оргкомитет, я внезапно узнал, что он отменен в связи с претензиями пожарных к напольному покрытию. Было ясно, что это придирка, просто хотели таким образом прикрыть фестиваль без шума и пыли. Единственное, что можно было сделать, - активно проявить себя. О чем и пошутил, кажется, президент рок-клуба Николай Михайлов: «Если ты недоволен - собери людей и иди к Смольному». Я воспринял это как указание к действию. Вышел на улицу, там было много людей, которые покупали билеты, еще не зная, что фестиваль не состоится. Я начал объяснять им ситуацию, и вокруг меня собралась небольшая толпа человек в сто, мы решили идти к Смольному добиваться правды. По дороге к нам присоединилось множество сочувствующих. В результате после полутора часов шествия нас было уже, наверное, больше тысячи. Перед Смольным движение перекрыла милиция, она все время нас сопровождала, но не вмешивалась. С одной стороны кордона стояла толпа, с другой - черная «волга», по-видимому, с обкомовским начальством. Потом были переговоры, в которых участвовал Коля Михайлов. Они договорились, меня позвали за оцепление, сказали, что обком дал добро на проведение фестиваля, попросили сказать людям, что все в порядке, объявить об этом в мегафон, что я и сделал. После чего все радостно разошлись, и фестиваль состоялся».

Сейчас Борзыкина снова можно увидеть среди митингующих. Он не пропускает, кажется, ни одного «марша несогласных» и вновь слывет оппозиционным музыкантом. Я спрашиваю Михаила, зачем он выходит на марши и против чего сейчас выступает. «Я полностью разделяю позицию Шевчука, который говорит: «Я вышел не с кем-то, я вышел за что-то». Вот и я выхожу за то, чтобы судебная и исполнительная власть разделялись, за свободные выборы и за отсутствие цензуры в СМИ. Это позитивнейшая программа. Все любят говорить: «Ты все время против». На самом деле это просто борьба за собственную личность. Если ты хочешь оставаться личностью - необходима терапия. Нужно понимать, что, отворачиваясь от несправедливости, ты ее плодишь в себе, ты тупеешь, становишься более ограниченным человеком. Когда тебя унижают, нужно отвечать». Я замечаю, что Михаил явно не выглядит униженным и оскорбленным и что у группы вроде тоже все в порядке: концерты никто не запрещает, а в регулярно публикующихся интервью он позволяет себе любую критику власти. «Конечно, формально свободы сейчас больше. Но это совсем не то, о чем мы мечтали, - говорит Борзыкин. - Новый альбом «Телевизора» называется «Дежавю». И это дежавю - оно в отдельных признаках. Вот тебя милиционер избил, а в 1984 году он мог точно так же поступить. Тогда ему за это ничего бы не было, и сейчас не будет. Мою маму приковал наручниками мент к батарее, когда она всего лишь попросила его угомонить соседа-наркомана, который жил с ней в коммунальной квартире. 70‑летнюю женщину, блокадницу! А отстегивая, сказал, чтобы больше не мешала работать, и в следующий раз пообещал сдать в психушку. Все образы для песен я беру из реальной жизни».

Мы садимся в машину и едем на Рубинштейна, 13. В 80‑е этот адрес был знаком всем любителям советского рока: именно здесь располагался Ленинградский рок-клуб. Сейчас мы вынуждены долго искать место для парковки: улица Рубинштейна заставлена дорогими иномарками. Из арки нужного нам дома выходит пожилая женщина. Я спрашиваю, помнит ли она, что происходило здесь в 80‑е. «Естественно! Собиралась молодежь, концерты проходили, но народ с этим мирился, а мне вообще все нравилось, я против их сборищ никогда ничего не имела». Мы пытаемся пройти во двор, однако путь нам преграждает охранник-таджик. Через щель в металлических воротах видно, что здание бывшего рок-клуба покрыто строительными лесами, повсюду снуют рабочие-гастарбайтеры, пускать на стройку посторонних охраннику не велено. Наши попытки проникнуть внутрь терпят полное фиаско: узнав, что мы делаем репортаж о рок-клубе, охранник связывается по рации с начальством и получает указание ни в коем случае нас не пропускать. Я задаю ему вопрос, знает ли он что-нибудь про рок-клуб, и, как ни странно, получаю утвердительный ответ, после чего охранник сообщает, что любит «ДДТ». «А «Телевизор» слушаете?» - спрашиваю я. «Телевизор я смотрю», - удивленно отвечает он. Нам ничего не остается, кроме как сфотографироваться на фоне надписи на стене, где перечислены все главные музыканты Ленинградского рок-клуба. «Половины уже нет в живых», - с горечью произносит Михаил.

Несмотря на то что «Телевизор» считается группой рок-клубовской генерации, Борзыкину всегда был чужд объединительный пафос русского рока. Даже по саунду «Телевизор» разительно отличался ото всех рок-клубовских команд: в 80‑е группа тяготела к «новой волне» и отталкивалась от синтезаторного звучания. Сейчас в качестве ориентиров Михаил называет Nine Inch Nails и The Prodigy, так что «Телевизор» образца 2009 года по-прежнему не вписывается в рамки российского рок-мейнстрима. Нынешнее звучание группы - смесь агрессивного индастриала и романтического синти-попа. Борзыкин всегда слыл бунтарем-одиночкой, был далек от шумных тусовок, тем не менее, следующий пункт нашего назначения - одно из главных тусовочных мест Ленинграда.

Мы выходим на Невский и идем к дому, где раньше располагалось кафе «Сайгон», бывшее в 60‑х местом встречи диссидентствующих поэтов, а впоследствии воспетое Цоем, Гребенщиковым и Майком. Сейчас в этом здании находится гостиница «Рэдиссон САС Роял». Кафе обставлено стилизованной под антиквариат мебелью, на стене - огромная «плазма», транслирующая картинки из жизни обитателей подводного мира. В кафе пустынно, только за самым дальним столиком в углу сидит компания мужчин в строгих костюмах и с ноутбуками. По их сосредоточенному виду и сдержанному общению можно понять, что пришли они сюда на деловую встречу. Я спрашиваю официантку, часто ли сюда заходят ностальгирующие по «Сайгону» посетители. «Да, регулярно. Пожилые солидные люди, у них с этим местом связаны какие-то приятные воспоминания». Мы заказываем кофе, который стоит здесь немыслимых для Петербурга денег - двести двадцать рублей за чашку американо. «Я в «Сайгон» редко ходил, это во многом был проходной двор. Нельзя сказать, что там собирались только творческие люди. Но все же это был островок свободы», - делится воспоминаниями Борзыкин. «Ты мог придти сюда и всегда встретить каких-то знакомых, музыкантов. Почувствовать особую атмосферу пространства, где все немного иначе устроено, чем в окружающем мире, - более свободно. Приходя в «Сайгон», ты понимал, что ты не один такой и не только тебе кажется, что советская действительность - бред. Это давало надежду».

С начала 90‑х и до сегодняшнего дня Борзыкин не писал политических песен. «Мы с Шевчуком это недавно обсуждали, - комментирует Михаил. - Многие тогда подумали, что все уже достигнуто и дальше пойдет по накатанной. Главное было завалить зверя - коммунистическую идеологию. А потом всем захотелось побыть поэтами, музыкантами, серьезными и состоявшимися людьми, думать исключительно о тонких и глубоких материях. Мы начали исследовать другие области жизни и писать об этом. И отпустили политическую ситуацию на самотек, о чем некоторые теперь жалеют. Мы не откликались потому, что нам казалось, будто все уже сделано. Хотя, так или иначе, все равно реагировали: по поводу войны в Чечне, например, высказывались. В какой-то момент меня, что называется, взбесило. Я долго наблюдал за происходящим, долго в себе это копил, долго думал, имеет ли смысл отвечать. И народу вроде как ничего не надо было. В итоге я понял, что еще немного такой жизни - и мы вернемся в 81‑й год. Конечно, все будет по-другому, но может дойти до того, что тебя опять будут забирать на улице за цвет волос».

Жизнь радикала Борзыкина едва ли напоминает крестовый поход: он живет размеренной жизнью с подругой в маленькой «однушке» на окраине Петербурга; может отправиться на отдых в Египет; клубы на его выступлениях всегда полны. На прощание я интересуюсь у певца, не слишком ли он сгущает краски и не боится ли, что в глазах большинства людей из-за своих радикальных суждений будет выглядеть маргиналом. «Это уже происходит! - сообщает Борзыкин. - Но я к этому очень спокойно отношусь. Ярлык неудачника меня не пугает. В этой ситуации я всегда спрашиваю: кем был Иисус Христос с точки зрения карьеры, бизнеса и пиара?» - «С пиаром у него как раз все в порядке», - замечаю я. «Ну, это посмертно в порядке. А при жизни - только камни и крики народа: «Давай, распни его!».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно