• Rolling Stone в Twitter
  • Rolling Stone Вконтакте
  • Rolling Stone в FaceBook
  • Rolling Stone в Одноклассниках
  • Rolling Stone в Instagram

Архив RS. Уильям Берроуз: «Хомо сап» зашел в биологический тупик», 1986

18 Мая 2015 | Автор текста: Джеймс Фокс
Архив RS. Уильям Берроуз: «Хомо сап» зашел в биологический тупик», 1986
Уильям Берроуз

© Ульрих Хиллебранд, fb.com/Burroughs100

«Купили новый револьвер, мистер Б.?»

«Не-е-е-ет», — протягивает Берроуз. Он заряжает старый кольт Peacemaker. «Это была пушка моего брата. Он умер. Мои племянницы послали мне револьвер. Патроны тоже прислали. Обо всем подумали».

В Канзасе жаркий, совершенно безветренный день. Высокая зеленая кукуруза, яркое солнце. Уильям Берроуз произносит фразу за фразой, и его тягучий среднезападный говор повисает в воздухе. Берроуз разговаривает с одним из новообретенных канзасских приятелей по имени Фред Олдрич. Мы сидим возле принадлежащего Фреду склада — железобетонного здания в двадцати четырех километрах от Лоренса. Территория огорожена высоким сетчатым забором. «Немного похоже на Родезию», — говорит Берроуз. По дороге сюда мы заехали в оружейный магазин в Лоренсе (литературная слава Берроуза сюда еще не проникла) и купили мишени, которые теперь ждут наших выстрелов посреди канзасской листвы.

На столе под деревом Берроуз разложил некоторые предметы из своего внушительного арсенала: тут есть автоматический кольт 45 калибра, модель 1911 года («лучший пистолет в мире») и самовзводный «домашний револьвер», который он на ночь кладет под одеяло. Обнаженный по пояс Фред выложил свои собственные пушки: никелированный смит-вессоновский Magnum 44 калибра (второй по популярности револьвер в Америке), Colt Python и австрийский армейский Glock. Он открывает гараж, и мы видим подряд: Buick Centurion 1972 года, скоростной катер, 650-кубовый мотоцикл Honda и 22-летнюю подружку Фреда Тэмми, которая стоит в одном бикини, курит сигаретку и пылесосит ковер. Слева на полках стоит коллекция китайских древностей, над кроватью висят заряженные винтовки. А в дальнем правом углу — дверь, за которой скрывается враг Берроуза — немецкая овчарка Фреда.

Берроуз, который вообще помешан на теме животных (их полно в его новых романах), ненавидит собак. Еще он ненавидит лошадей («страшные желтые зубы»). Он любит кошек и лемуров. О собаке Фреда он предупреждал меня еще при выезде из Лоренса. «Эта тварь может убить тебя за пару секунд!» — пугал он. Однажды, когда Фред оставил дверь открытой, собака бросилась на пожарного, который прибыл не по адресу, и вцепилась ему в яйца. «Ему повезло, он остался цел, — рычал Берроуз. — А в другой раз она пыталась броситься на сантехника. Я ничего не говорю Фреду: он любит эту тварь. Но когда я рядом с ней, у меня револьвер наготове. Фред бы меня, конечно, не простил».

Мы курим и пьем водку с кока-колой в прохладном складском помещении. Я спрашиваю Тэмми, нельзя ли привести к нам эту собаку. «Нет уж», — весело отвечает она. Когда Фред идет в комнату собаки, чтобы принести нам показать свою новую немецкую винтовку, Берроуз инстинктивно отводит голову назад и не спускает с двери глаз. Он бормочет себе под нос: «Черт тебя дери!» Об Уильяме Берроузе обычно знают две вещи. Первая — что в 1951 году он случайно застрелил свою жену Джоан в Мексике: они разыгрывали перед друзьями фокус Вильгельма Телля, только вместо яблока на голове у нее стояла рюмка.

Вторая — что он написал «Голый завтрак», опубликованный в 1962 году в США полуавтобиографический роман об ужасах героиновой зависимости и ломки: это была метафора человечества, которое стало жертвой привязанности к деньгам, власти и секса. «Голый завтрак» — мрачная сатира, полная блестящих комических ходов с использованием персонажей бульварных романов и поп-культуры, намеренно лишенная сюжета и структуры. Мэри Маккарти написала на книгу знаменитую рецензию, в которой сравнила автора с Джонатаном Свифтом («Поводов для сравнения много: не только одержимость темой экскрементов и ужас перед женскими половыми органами, но отвращение к политике и всей культуре телесности»). По словам Нормана Мейлера, в Берроузе проснулась гениальность и, возможно, в его лице Америка получила своего самого талантливого писателя (издатели ради продаж эксплуатируют эти похвалы в хвост и в гриву).

Все более поздние книги Берроуза имеют дело с темами, начатыми в «Голом завтраке». Через два года после его выхода критик Люк Санте отмечал: «Голый завтрак» — по-прежнему его лучшая вещь. Все, что он написал позже, не сравнится с ней по уровню воображения, наблюдательности и терпкого юмора». Книга, которую Мейлер хвалил за «исключительную поэтичность» и босхианские картины разрушения души, для многих читателей остается отталкивающей. Не столько из-за повторов и бесструктурности, сколько из-за крайне жестких порнографических сцен, из-за которых в середине 1960-х в Бостоне и Лос-Анджелесе проходили суды. С тех пор ни одна книга в американском суде не признавалась непристойной.

Никто из ныне живущих американских писателей не оказывал на культуру столь продолжительного влияния. Отец хипстерства и битничества, учитель Аллена Гинзберга и Джека Керуака, он остался образцом бунтаря для нескольких поколений, от хиппи (о времени хиппи он говорит как о «культурной революции, какой раньше не было в истории») до панков. Множество поэтов, музыкантов и романистов признают его влияние, и по крайней мере четыре музыкальных коллектива позаимствовали свои названия из его текстов (Steely Dan, Soft Machine, Naked Lunch и Dead Fingers Talk). Многие музыканты — такие как Дэвид Боуи — пробовали метод нарезок, который Берроуз разработал вместе со своим другом Брайоном Гайсином, чтобы уничтожить «связь слова и образа». (До Гайсина и Берроуза эту технику изобрел поэт-дадаист Тристан Тцара, — прим. RS.)

Частью мистического образа Берроуза было то, что он не появлялся на публике. Ему претили самодовольные люди с претензией на интеллектуальность. В Танжере, где Берроуз жил в одной комнате в состоянии наркотического распада личности, местные мальчишки по-испански называли его человеком-невидимкой. Когда же нестареющий воин и обличитель буржуазии все же вышел на свет, то он, само воплощение декаданса, был одет в темный костюм с галстуком, а обут в черные лакированные туфли.

Что же Уильям Берроуз забыл в городе Лоренс, штат Канзас? Что такого специфически берроузовского в этом захолустье, известном лишь благодаря бойне, учиненной здесь в 1863-м конфедератами, и фильму «На следующий день»? Как он здесь живет?

Он переехал сюда из Нью-Йорка в конце 1981-го. До этого он обитал в Бункере — заброшенной раздевалке спортзала ИМКА на улице Боуэри. Белые стены, ряд писсуаров — здесь Берроуз жил и принимал поклонников, журналистов и знаменитостей. Гул холодильника и кондиционеров угнетал всех, кроме хозяина. В Лоренсе он устроился совершенно иначе. Он живет с тремя кошками в небольшом домике, обшитом белой вагонкой, на одной из одинаковых улиц, пересекающих город. Он и его садовник едят фрукты и овощи с заднего двора. Он ходит с палкой, слегка сутулится, носит шляпу с пером, которая придает ему сходство с английским горцем. Гостей, кроме близких друзей, он не принимает. У него есть близкий друг и помощник — Джеймс Грауэрхольц. Они познакомились в 1974-м: Грауэрхольц начал вести дела Берроуза. Он отказался от идеи стать рок-певцом, и они переехали в Лоренс.

Берроуз во многих своих текстах превращает свою жизнь в литературу. Лоренс — вероятно, последняя остановка в его мифотворческом путешествии. В его поздних книгах часты отсылки к Сент-Луису, где он вырос и где зародилась его нескончаемая подростковая ярость (помогла враждебность протестантской элиты, к которой принадлежали и его родители). Часто Берроуз вспоминает полковника Гринфилда — человека из его детства, которого писатель никогда не забудет и не простит за слова: «Этого мальчишку больше в дом не пускать. Он похож на собаку, которая загрызает овец».

«Мне казалось, есть что-то до омерзения неправильное в том, как вели себя люди вокруг меня, — вспоминает Берроуз. — Разумеется, они хотят, чтобы ты думал, что что-то не так именно с тобой». Он мечтал быть писателем-изгоем, как Уайлд или Бодлер. Изучив в Гарварде курсы этнографии и антропологии, а в Вене медицину, он наконец нашел свой круг изгоев: это были хипстеры-наркоманы с Таймс-сквера. Преступная одиссея Берроуза началась в Нью-Йорке в 1944-м (морфинизм, арест за хранение наркотиков). Затем были Техас (1947: вождение в пьяном виде, непристойное поведение), Луизиана (1949: незаконное хранение оружия и наркотиков); Мексика (1951: убийство Джоан); Южная Америка (1952: поиски психотропного растения под названием лоза духов). Хуже всего ему пришлось в Танжере в середине 1950-х: тогда наркомания его чуть не прикончила. Он часами сидел на полу в комнате. Вокруг него лежали страницы будущего «Голого завтрака». Когда туда приехал Керуак, чтобы перепечатать роман, его накрыло страшным ночным кошмаром. Из Танжера Берроуз отправился в Париж, затем в Лондон: там прошло девять «тупиковых» лет. Его спас Аллен Гинзберг, который в 1974-м перевез его в Нью-Йорк.

Два года назад Берроуз с помощью нового литературного агента заключил с издательским домом Viking Penguin контракт на семь книг; стоимость контракта — больше 200 тысяч долларов, в нем оговорен пишущийся сейчас роман и два тома писем к Гинзбергу и Керуаку. Эти письма — самый лакомый кусочек: в них есть восхитительные описания Мехико, Танжера и первых неудачных попыток сделаться сочинителем. Занятно, что благополучие человека-невидимки в последние годы (до его приезда в Нью-Йорк многие думали, что он умер) зависело от публичных выступлений: Берроуз превосходно выступает на сцене. Он любит превращать своих героев в персонажей водевиля: драматический эффект неописуем. Лучший персонаж — доктор Бенвэй, безответственный нанюханный врач, который с криком «Что с вами? Я врач!» пробирается в спасательную шлюпку «Титаника» к женщинам и детям. Когда впервые видишь Берроуза, сложно предположить, что это законченный комедиант. Но со своими друзьями он часто разыгрывал сценки, которые позже попали в его книги: Гинзберг играл венгра, торгующего поддельными картинами, Керуак — наивного американца в Париже, а Берроуз — «Мальчика в голубом» с портрета Гейнсборо, венгерскую графиню (подельницу Гинзберга) и медсестру легкого поведения.

На живые выступления Берроуза вдохновил Грауэрхольц, и они вдохнули в писателя новую жизнь. «Я люблю выступать, — говорит он. — Я вдруг понял, что умею делать это хорошо». Вот уже десять лет он ездит по миру в сером костюме, который раньше позволял ему оставаться безликим анонимом, а теперь стал его фирменным облачением. Начал он заниматься и кино: они с Грауэрхольцем и Дэвидом Кроненбергом вновь посетили Танжер, чтобы найти места для съемок экранизации «Голого завтрака». Берроуз сам хочет сниматься в эпизодах: его привлекают роли президентов и агентов ЦРУ.

Я встречаюсь с Берроузом в колорадском городе Боулдер. Здесь он выступает перед студентами Школы внетелесной поэтики в университете Наропы. Подруга Берроуза Анна Уолдман рассказала мне, что на ее вечер студенты пришли в черных беретах и черных водолазках, что в качестве подсвечников здесь используют бутылки из-под кьянти и что накануне двое студентов сели зайцами на товарный поезд из Сан-Франциско, обещая поспеть к выступлению Берроуза. Похоже, битничество снова в моде.

Берроуз стоял, прислонившись к белой стене в заполненной аудитории. На согнутой руке он держал трость, на голове была шляпа. На лацканах пиджака — значки Американской академии, Института литературы и изящных искусств и французский Орден искусств и литературы: Берроуз — его командор (что сказал бы на это полковник Гринфилд). Берроуз был похож на восковую фигуру себя самого. Когда Гинзберг представил его и раздались аплодисменты, он снял шляпу и элегантно поклонился. Затем, перелистнув несколько страниц и скривив рот, он начал чтение.

«Это было 25 декабря, год Ноль нашей эры, — читал он, растягивая слова. — За чудеса приходится платить. Платить жизнью, красотой, молодостью, невинностью, радостью и надеждой… <…> Сколько таких драгоценностей украл Христос из человеческого будущего, чтобы исцелить одного убогого прокаженного идиота, одного вонючего, слабоумного, косоглазого нищего с заячьей губой? — в голосе Берроуза слышалась уже настоящая злость. — Разве Христос искал когда-нибудь человека, заслуживающего быть исцеленным, человека, обладающего особым даром, талантом, который дарован одному из миллиона? О нет, Христа волновало количество, а не качество. <…> Это принцип — установить монополию, чтобы никогда больше не было чудес» (из рассказа «Призрачный шанс», перевод Дмитрия Волчека, — прим. RS).

Студентам, очевидно, его выступление понравилось: они почтительно выстроились за автографами. Попозже, в компании Гинзберга и рюмки водки, Берроуз беспокоился, не оскорбил ли он их христианские чувства.

«Не пойму, что в этом духовного, Аллен! — говорил он. — Иисус был совершенно здоровым парнем. Потом в тридцатилетнем возрасте он вдруг начинает творить чудеса и совершать совершенно безответственные поступки. Он воскрешал мертвых! Для чего? Какой тоскливый материализм! Исцелял прокаженных, ходил по воде — господи боже мой!» Непорочное зачатие Берроуз объясняет искусственным оплодотворением. А кто же его произвел? «Ясное дело, Иоанн. Он был ветеринаром, знал свое дело! Ему были даны указания. За Иисусом кто-то стоял, все это было подстроено, распятие. Но кто бы захотел этим заниматься?»

Перед отъездом в Лоренс мы прошлись по кладбищу в Боулдере. Здесь происходит действие первой сцены «Пространства мертвых дорог», в которой автобиографический герой, стрелок и уроженец Сент-Луиса Ким Карсонс участвует в классической перестрелке между могильных камней. «Ким, — пишет Берроуз, — довольно противный, болезненного вида юнец с нездоровыми наклонностями, сжигаемый ненасытной жаждой до всего чрезмерного и сенсационного. <…> Ему еще можно было бы простить все его пороки, если бы ему к тому же еще не хватало наглости думать. Увы, он неизлечимо умен» (перевод Ильи Кормильцева, — прим. RS). Берроуз дошел до того места, где разгорелась перестрелка, и зашагал медленной походкой стрелка: руки готовы выхватить пистолет, ноги опережают туловище, взгляд настороженный.

Мы приезжаем в Лоренс. После нескольких дней отсутствия Берроузу не терпится увидеть своих кошек. Он открывает дверь ключом и зовет: «Привет, Ситцевое Чудовище! А где Паршивец? Он заходит в кухоньку и принимается открывать банки кошачьего корма.

Гостиная здесь маленькая, мебель скромная, как будто купленная за одну поездку на распродажу: обыкновенный круглый стол и три стула, диван родом из 1940-х, небольшой книжный шкаф, набитый триллерами: Берроуз читает в основном их, а еще книги о животных, особенно о лемурах. Комната выдержана коричнево-кремовых тона. Единственная картина на стене — работа его друга Дина Рипы, торговца змеями и зоолога. «Он привез из Африки восемь змей, — говорит Берроуз. — Я их у себя на какое-то время приютил». На картине индеец-подросток бьется в агонии после укуса черной мамбы: он схватился тонкими руками за живот, правая рука почернела от яда. На красно-коричневом фоне едва заметны испанские слова «QUIÉN ES?» («КТО ЗДЕСЬ?»), часто повторяемые в «Пространстве мертвых дорог»: последние слова Малыша Билли перед тем, как он зашел в темную комнату, где его пристрелил Пэт Гаррет. Берроуз, одержимый темой смерти, любит повторять последние слова, например генерала Улисса Гранта: «Дождь идет, Анита Хаффингтон». Здесь есть еще две комнаты: по-спартански убранная спальня (низкая кровать под синим покрывалом, маленький деревянный стол, старая электрическая пишущая машинка и шкаф для бумаг) и кабинет, в котором Грауэрхольц ведет дела своего друга.

Мы говорим с Берроузом за круглым столом в гостиной. Он на самом деле очень увлекательный собеседник: у него на все необычный взгляд, а в разговоре он сыплет самой разнообразной информацией. Приукрашенные версии реальных событий всплывают в разговоре как нечто само собой разумеющееся. Он хочет показать мне свой огород. Он выносит на улицу нож и несколько раз с силой вонзает его в доску, объясняя по ходу дела, насколько глубже в живот он может войти, если его метнуть, а не воткнуть. Мы осматриваем ежевику, бобы, крыжовник и патиссоны. Все это Берроуз с гордостью обводит своей тростью. Огородничество тоже не очень-то вяжется с образом Берроуза, как и добрососедские отношения. В Танжере соседи швыряли камнями в его дверь, а теперь соседка приносит ему домашнее печенье. «Надо бы выполоть вон те сорняки, — замечает он. — У моего соседа аллергия на пыльцу».

Берроуз работает целый день. Его воображение перескакивает с одного предмета на другой, как в кино. В пять часов дня — «коктейльный час». «Когда я работаю, — говорит он, — я все переживаю и вижу как во сне, хотя на самом деле я бодрствую». Обычно на ужин к нему приходят Грауэрхольц и его друг Майкл Эмертон. Бывает, что эта троица вместе с еще несколькими приближенными друзьями (в основном представителями контркультуры, которая пышным цветом цвела в Лоренсе на рубеже 60-х и 70-х) отправляется ужинать в город. Единственный приличный ресторан в Лоренсе (Берроуз в еде разборчив) находится в местном Holiday Inn.

Самое ясное представление о прозе Берроуза можно составить по предисловию к его недавно опубликованному роману «Пидорр». Книгу он написал в 1952-м, вскоре после случайного убийства Джоан, и думал, что потерял рукопись, но в 1974-м ее обнаружил один исследователь. В предисловии Берроуз пишет о том ужасе, который он испытал, перечитывая свой роман. Он вновь ощутил приближение злого рока, которое предшествовало гибели Джоан. После этого честно восстанавливает в памяти события, приведшие к тому выстрелу. «Я смотрю на рукопись «Пидора» и чувствую, что просто не могу ее прочесть. Мое прошлое — отравленная река, и мне еще повезло, что я выбрался из нее на берег, но она по-прежнему непосредственно грозит мне, хоть и прошло столько лет после описанных событий» (перевод Максима Немцова, — прим. RS). К моменту трагедии у Берроуза уже несколько месяцев был постоянный бойфренд (об этом он в предисловии не пишет). Он вновь сошелся с Джоан лишь за несколько дней до ее гибели. Джоан страдала от психоза, вызванного наркотиками, выпивала бутылку текилы в день и, по словам Гинзберга, желала умереть. Берроуз пишет, что в тот день ходил по улицам и плакал от «ошеломляющего чувства обреченности и утраты». Затем он опустошал стакан за стаканом. Затем, как он рассказывает в интервью Виктору Бокрису, Берроуз сказал Джоан: «Ну, пришло время поиграть в Вильгельма Телля». «Я целился в верхушку стакана, — рассказывал Берроуз. — Пистолет был очень скверный». Друзья писателя подтвердили, что смерть Джоан — несчастный случай, и, в конце концов, дело было в Мехико: Берроуз сбежал оттуда после короткого тюремного заключения.

«Я вынужден с ужасом признать, — пишет Берроуз, — что если бы не смерть Джоан, я никогда не стал бы писателем, вынужден осознать, до какой степени это событие послужило причиной моего писательства и сформировало его. Я живу с постоянной угрозой одержимости духом, с постоянной необходимостью избежать его, избежать Контроля. Так смерть Джоан связала меня с захватчиком, с Мерзким Духом и подвела меня к той пожизненной борьбе, из которой у меня нет другого выхода — только писать».

Берроуза гнетет огромная тоска — разумеется, она связана со смертью Джоан и его сына Билли, который, чтобы поднять свою низкую самооценку, пьянствовал и в 1981 году умер от цирроза печени. Берроуз подолгу размышляет о своих ошибках, неверных поступках. В нем есть грусть романтического борца с авторитаризмом пророка, который смотрит в бездну своей жизни. Душевная тьма, возможно, еще и следствие «грубой, ненасытной эмоциональной потребности», которая омрачала все его отношения с возлюбленными и грозила погубить их. Одиночество зависимости и острая нужда в эмоциях во время излечения — вот какой стеной он отгородился от других людей. «Лицо зла — это всегда лицо абсолютной нужды», — написал он.

Когда я спрашиваю Берроуза обо всем этом, он отвечает: «О да. Это одна из самых точных вещей в рецензии Апдайка на мой «Порт святых»: читатель в итоге понимает, что Уильям Берроуз страдал так, как трудно себе представить». Во время боулдерского коллоквиума «Практические вопросы жизни с точки зрения писателя» заговорили и об отчаянии. Приглашенные писатели, в том числе Аллен Гинзберг, обсуждали эту тему с легкостью. Берроуз, сделав каменное лицо, хранил молчание и наконец изрек: «Я, может быть, об этом напишу. А говорить об этом я не буду».

Позже он расскажет мне: «Иногда я всерьез не понимал, как можно так плохо себя чувствовать и продолжать жить. Ответ прост: я жив, вот и все. Никогда в жизни я не задумывался о самоубийстве. Скорее уж я составил бы список тех, кого хочу пристрелить».

Сейчас Берроуз сублимировал свое трагическое мировидение в сострадание к вымирающим видам животных. Он больше не пишет антиутопии вроде «Джанки» и «Голого завтрака»: теперь его интересуют утопии, воображаемые обители гармонии, где правят бал такие персонажи, как капитан Миссион, реальная историческая фигура, которую Берроуз присвоил для нужд литературы. Миссион за сто лет до Великой французской революции организовал на Мадагаскаре коммуну под названием Либерталия.

Берроуз пишет также о путешествиях из времени в пространство и о кошках как руссоистских символах невинности. На кошках он помешан, и, по словам его друга, это открыло в нем нежную, любящую, даже сентиментальную натуру — то есть то, что прежде было ему отвратительно. Недавно на одной нью-йоркской вечеринке он вдруг пропал — его нашли в другой комнате, он разговаривал с котом. Этой зимой он выпустит маленьким тиражом книгу «Кот внутри», размышления о том, как он полюбил кошек. Иллюстрации выполнил его давний друг и соратник по технике нарезок, покойный Брайон Гайсин.

«Животные стали занимать меня, когда я переехал в Лоренс, — рассказывает Берроуз. — Тогда у меня и закрутился восхитительный роман с кошками. Я фантазирую о животных, о гибридах, о зверях, которые не существуют и существуют. Сейчас я думаю написать книгу о зоопарке исчезнувших видов, о зоопарке, который находит на Мадагаскаре капитан Миссион. Все исчезнувшие виды — вроде Библиотеки конгресса со зверями, растениями, рептилиями, насекомыми и с болезнями тоже. Я представляю себе эти болезни — например, когда по всему телу начинают расти волосы. Они прорастают сквозь плоть и пробиваются в жизненно важные органы. В конце концов получается скелет, покрытый шерстью».

Писатель стал кем-то вроде защитника прав животных. Он полностью разочаровался в «хомо сапе», который явно собирается превратить планету в обугленную головешку. «Эта тяга повинна в самых отвратительных, самых мерзких вещах, — говорит он. — Люди говорят, что другие животные убивают ради удовольствия или ради пищи, но только «хомо сап» убивает ради одной мерзости, просто чтобы вывалиться в мерзости». Когда он думает о ядерном армагеддоне (а он часто о нем думает), он больше всего беспокоится о своих кошках. Когда улицы захватят банды облученных мародеров, он вооружится до зубов и с боем направится в супермаркет, к прилавку с кошачьим кормом.

По мнению Берроуза, «хомо сап» зашел в биологический тупик. Надеяться можно только на мутацию или чудо — или на переход из времени в пространство. «Мало кто окажется на это способен, — предсказывает он. — Слава богу, уж точно не политики». Сейчас он пишет роман «Западные земли», где, как у Чосера, действуют паломники, от подростков до мужчин. Они идут через Землю мертвых, находящуюся за пределы времени, и учатся обживать пространство космоса. «Там всегда худо с завтраком, — говорит Берроуз. — Я сравниваю это с выходом разных биологических видов из воды на сушу. Астронавты в космос не выходили — то есть выходили, но с аквалангом. Должно быть переходное звено, у этих животных должен был быть потенциал дыхания еще до выхода на сушу. Иначе это было бы самоубийство. Все эти фантазии заставляют меня задуматься о единственной нашей биологической и духовной надежде. Мечты и сны иногда приближены к условиям космоса. Вот о чем «Западные земли».

Просто писать об этом ему недостаточно. Берроуз заявлял о желании совершить полет на шаттле. Он очень сильно жалеет (так же, как о том, что он не был военным корреспондентом во Вьетнаме) о том, что вряд ли его возьмут в астронавте. «Было что-то такое под названием «Художники на орбите». Я сказал: «Я буду счастлив полететь в космос как писатель и затем описать, что я видел и пережил». А потом происходит катастрофа, и программу откладывают на неопределенный срок. Теперь неизвестно, смогу ли я совершить такое путешествие, хотя катастрофа «Челленджера» меня не пугает. Я бы полетел хоть завтра. Но они не хотят, чтобы туда летали художники и видели то, что не положено. Не известно ни одного сна астронавта! Представляете? Ни одного! Мне это кажется абсолютно чудовищным. Наверняка их учат не рассказывать о своих снах: астронавты получают очень четкие указания. Подумайте вот о чем: сон — это биологическая необходимость, такая же, как пища и вода. И вам сразу станет ясно, что здесь что-то не так. Нам не все рассказывают. От всей космической программы разит ложью, притворством, недоговорками. Я думаю, что человек должен перейти из времени в космическое пространство, а власти, обеими ногами стоящие во времени, и слышать об этом не желают, поэтому даже намеки на подобные сдвиги сознания не должны попадать в печать. А людей там подбирают по принципу отсутствия воображения».

Уильям Берроуз
Показы фильма «Берроуз» пройдут 31 мая (Центр документального кино), 4 и 6 июня (кинотеатр «Горизонт») в рамках «Beat Film Festival».

ИНТЕРЕСНЫЕ ПОСТЫ
ВИДЕО ДНЯ ТРЕК ДНЯ
Материалы партнеров
Интересно